Ему было тихо [СИ] полностью

Его спросили — что такое любовь?

Просто — вдруг.

Девочка, маленькая, щербатая на один зуб. С огромной улыбкой на щекастом лице. На ней был костюм купидона, такой же нелепый, как и она сама. Рождество явно вселило во всех волшебников свою долю сумасшедшего и нездорового желания быть ближе к светлому.

Что он ответил ей?

Ничего, конечно же. Что он мог ответить на этот вопрос незнакомому человеку? Пусть даже такому маленькому.

Хотя.

Он мог, конечно. Но не стал. Ребёнок бы не понял. Для детей это слово имеет собственное значение. Как и для самого Малфоя, наверное.

Он упустил тот момент, когда перестал отрицать наличие его в голове. Целую вечность назад.

Наполненную тёплым и горячим воздухом, несмотря на зиму.

Вечность всегда казалась ему ледяной. Но бывают такие моменты, когда всё меняется. И в голове, и во всём, на что ты смотришь. Просто щелчок — и вдруг твои мозги перевернулись.

Он никогда не верил в этот переворот. Только снисходительно улыбался. Никогда не верил в то, что другой человек может быть для него на первом месте. Даже перед самим собой.

Никогда не думал: он может просто вытянуться на диване, уперевшись спиной в мягкий подлокотник, и радоваться, что час назад продрог под сильным и жалящим снегопадом. И теперь в груди разрасталась настоящая, огромная, исполинская радость. Потому что один бок пригревал огонь из камина, а второй — мягкие диванные подушки. И по спине ползли приятные мурашки.

Он никогда не верил в то, что для кого-то являлось житейской нормой.

Медленный выдох вырвался из грудной клетки.

Драко аккуратно закрыл газету и отложил её на соседнее кресло, слегка потянувшись, прикрывая глаза. Почувствовал, как в медленной улыбке растягиваются губы, когда взгляд падает на сосредоточенное лицо напротив.

Она сидела, уткнувшись тёплыми лопатками в его полусогнутые колени.

Уперев ступни в журнальный столик. В руках учебник, а волосы на концах всё ещё немного влажные после душа. Одна прядь постоянно падает на глаза, выбиваясь из заколки. А Гермиона терпеливо заводит её назад.

Драко смотрел на неё, задумчиво трогая кончиком языка уголок губы. Тёплые огненные блики ложились на светлые щёки. Длинные ресницы отбрасывали тени. Нос по-прежнему хотелось непрерывно целовать.

Едва удержавшись, чтобы не хмыкнуть, прикусил щеку изнутри, наклоняя голову и продолжая смотреть, не отрываясь.

Ноги слегка затекли от одного положения, но двигаться не хотелось.

Она была собрана и внимательна. И в то же время просто разрушительно спокойна. Немного отстранена. В такие моменты, когда она не замечала, Драко часто думал. Просто думал, скользя взглядом по её лицу. Вспоминал то утро, больше месяца назад. Ледяной огонь заколки на его руке. Удивлённый взгляд усатого мужчины, когда Малфой, саданув по железному боку вагона кулаком, развернулся и…

Вернулся.

И эти несколько шагов были самыми долгими в его жизни.

Черти в груди вскинули рогатые головы, заходясь в триумфальном вое, когда взгляду предстала та-самая-лавка. И Грейнджер. Стеклянная и неживая, как статуэтка. Белая, как снег. Такая же ненастоящая, как туман, что просачивался в лёгкие, морозил изнутри. Пока пустой взгляд не упал на него.

И на миг Драко показалось, что она не верит.

Моргнула. Раз-два.

Он остановился, не доходя шагов десяти. И ощутил накрывающую волну тупой, прибивающей беспомощности.

Грёбаной, привычной.

Просто не мог. Ни туда, ни назад. Мог поклясться, что останется на этом самом месте навсегда. А сдвинуться — нет. Не мог.

У него действительно разом исчезли все силы, потому что он понял — только что, в один миг, он решил всё. Решил правильно.

Так, как им обоим было нужно.

А в следующий момент Грейнджер вдруг прижала руки к лицу и разрыдалась. Так банально, громко, как рыдают девчонки, когда им очень больно или обидно. Когда они не знают, что им делать. Когда их никто не видит и никого не нужно стыдиться.

И Малфой зачем-то поклялся себе — вот так просто, — что больше она никогда не заплачет из-за него.

И каким-то образом уже в следующую секунду он зарывался лицом в её влажные от снега волосы, прижимая к себе трясущееся тело так сильно, как никогда, наверное.

И понимал, что Нарцисса простит его.

Драко вспоминал это каждый раз.

Когда Гермиона была рядом и молчала, глядя в книгу или орудуя пером, заполняя конспект. И было слишком спокойно от осознания того, что запрет — этот, главный, выстроенный ими же, — рухнул. Сам.

Этот покой, от которого Драко просто млел иногда, был поистине гипнотичен. Словно сказка, в которую вдруг поверил всем своим существом.

Впервые за очень долгое время ему было тихо.

Теперь Гермиона сидела за своим учебником по трансфигурации, а Малфою было велено не мешать заниматься, потому что у неё…

— …важный зачёт, между прочим!

— Грейнджер, ради Мерлина, — простонал он, старательно и натужно кашляя, поглядывая на неё, сидящую за столом, краем глаза. — Что может быть важнее того, что у меня жар и я вот-вот подхвачу пне-во-мнию?