— А, соломенную шляпу? Нтъ, благодарю покорно. Какъ ты полагаешь, много ли дадутъ въ это время года за соломенную шляпу?
— Нтъ, нтъ, ни за что!
Пауза.
Кьюслингъ повторяетъ свою просьбу.
— Никогда въ жизни я не слыхалъ ничего подобнаго! — кричитъ Ёнъ Тру. — Можетъ быть, ты желалъ бы видть меня идущимъ въ это время года по улиц въ соломенной шляп?
Я попрежнему не говорю ни слова, потому что я сытъ и сижу такъ уютно. Но у меня въ голов мелькаетъ мысль: что, если бы пришить къ этой соломенной шляп наушники? И я начинаю думать о красныхъ фланелевыхъ наушникахъ, потому что незадолго до этого я мечталъ о теплыхъ, очень теплыхъ фланелевыхъ рубашкахъ.
А т двое продолжаютъ спорить о цилиндр.
— Если на то ужъ пошло, то вдь ты сидишь въ новешенъкихъ калошахъ, — говоритъ Ёнъ Тру, — почему же ты ихъ не заложишь?
Вмсто отвта Кьюслингъ сбрасываетъ одну калошу и поднимаетъ кверху ногу. Сапогъ его — сплошная зіяющая дыра, и мы вс трое чувствуемъ ужасъ подобнаго положенія.
— Ну что, находишь ли ты, что я могу обойтись безъ калошъ? — спрашиваетъ онъ.
— Нтъ, нтъ, но скажи, Бога ради, мн-то что за дло до всего этого?
Кьюслингъ встаетъ и протягиваетъ руку къ цилиндру. Все это дло одной секунды, но Ёнъ все же успваетъ предупредить его: онъ схватываетъ цилиндръ и крпко держитъ его на далекомъ разстояніи отъ себя, чтобы какъ-нибудь не помять.
— Встань же, — кричитъ мн Кьюслингъ, — чортъ возьми, да отними же у него цилиндръ!
Я поднимаюсь съ мста, но Ёнъ грозно произноситъ:
— Говорю вамъ, не подходите, вы испортите мой цилиндръ!
Но ему все же пришлось отдать его. Намъ не стоило ни малйшаго труда осилить его. Практическій инстинктъ крестьянина подсказалъ ему, что цилиндръ утратитъ всякую цнность какъ для насъ, такъ и для него, если будетъ помятъ, а поэтому онъ предоставилъ его намъ. И Кьюслингъ ршилъ его заложить и на вырученныя деньги купить чего-нибудь състного. Только бы ссудныя кассы не были закрыты. Выходя изъ комнаты, онъ все еще продолжаль бормотать обижеинымъ тономъ:
— Ну, видана ли подобная свинья! У меня, можно сказать, деньги уже на почт лежатъ, а онъ все же не хочетъ мн…
— Самъ свинья, — передразнилъ его Ёнъ. Затмъ открылъ дверь и крикнулъ ему вслдъ:
— Смотри ты у меня, не потеряй квитанцію!
Ёнъ Тру былъ страшно взбшенъ. Собственно говоря, онъ намренъ сейчасъ же уйти, — говоритъ онъ мн.
Но тутъ ему приходитъ въ голову, что онъ также иметъ право принять участіе въ ужин и, такимъ образомъ, но мр возможности, попользоваться вырученными за его цилиндръ деньгами. Онъ прислъ на кровати и принялся высчитывать, сколько могутъ дать за цилиндръ. При этомъ къ нему вернулось его обычное спокойствіе, гнвъ исчезъ, и онъ даже обратился ко мн съ вопросомъ, какъ я думаю, дадутъ ли подъ цилиндръ пять кронъ! Я опять удобно сидлъ на полу, прислонясь спиной къ стн,- еще немного, и я бы заснулъ.
Но Ёнъ сталъ тревожиться. Почему Кьюслингъ не идетъ, куда это онъ запропастился? Не сбжалъ же онъ съ деньгами! Ёнъ открылъ свое оконце и, не обращая вниманія на морозъ, высунулъ голову, чтобы посмотрть, не видать ли Кьюслинга. — Хорошо, если онъ будетъ такъ догадливъ и принесетъ немного чайной колбасы…
Наконецъ, Кьюслингъ вернулся. Нтъ, онъ не принесъ колбасы. Ему дали всего дв кроны, и онъ вс израсходовалъ на коньякъ. И Кьюслингъ съ шумомъ поставилъ бутылку на полъ.
— Нечего сказать, хорошій сортъ цилиндровъ ты носишь! — ворчалъ онъ. — Хе-хе, вотъ такъ цилиндръ, — дв кроны!
— А гд у тебя квитанція? — крикнулъ снова взбшенный Ёнъ.
Получивъ квитанцію, онъ зажетъ свчу и сталъ подозрительно разглядывать, не выдали ли Кьюслингу больше денегъ, чмъ онъ сказалъ.
Минуту спустя мы вс подошли къ столу и пропустили по рюмк. Я пилъ съ большой жадностью. Ёнъ также много пилъ, — казалось, онъ основательно хотлъ попользоваться своей частью. Только Кьюслингъ пилъ очень осторожно, каждый разъ наполняя свою рюмку только до половины.
— Просто безсовстно, до чего вы наливаетесь! — сказалъ онъ.
Коньякъ сильно оживилъ и пріободрилъ меня. Я не захотлъ пропустить этого замчанія безъ возраженія, я чувствовалъ себя сильнымъ и энергичнымъ и отвтилъ:
— Завидно теб, что ли? Ты слышишь, мы не должны такъ безсовстно наливаться!..
Кьюслингъ взглянулъ на меня.
— Что съ тобой? — спросилъ онъ съ удивленіемъ.
Ёнъ становился все веселе. Онъ выпилъ еще рюмку въ знакъ того, что коньякъ принадлежитъ, собственно, ему. Онъ длался все развязне и, наконецъ, просто сталъ ликовать. Еще черезъ минуту онъ снова затялъ разговоръ о чайной колбас. Кьюслингъ наполнилъ мою рюмку и принесъ ее мн, такъ какъ я снова слъ на полъ, но я не взялъ ея.
— Не обидлся же ты въ самомъ дл? — сказалъ Кьюслингъ и внимательно поглядлъ на меня. Я отвтилъ, что напрасно онъ такъ заботится обо мн,- я-то ужъ ни въ какомъ случа не стану пить его коньякъ. И если онъ ничего не иметъ противъ этого, то я, такъ и быть, останусь сидть тамъ, гд сижу. Но могу и уйти.
Пауза.
Кьюслингъ продолжалъ смотрть на меня съ изумленіемъ.
— Будь ты въ здравомъ ум, я закатилъ бы теб хорошую затрещину, но ты, бдняга, теперь невмняемъ! — произнесъ онъ и отошелъ отъ меня.
