Людей небрежно бросили на землю и за дело принялись палачи. Привязав конечности жертвы к вбитым в землю деревянным колышкам так, чтобы их тела формировали «звёздочку», что-то напевающие себе под нос парни, принялись за работу. Палачи совсем не выглядели, собственно, палачами. Обычные парни с недельной щетиной, слегка побитой мордой, после ночной пьянки, да замызганной грязью одежде, без каких-либо доспехов. Вот один из них поднёс поближе большой, неровно обструганный кол и положил его между ног у первой жертвы. Второй же в это время поднял с земли тяжёлый молот и подошёл к противоположной стороне кола. Замах. Удар. Вопль боли озарил округу, заставляя меня внутренне съёжиться. Однако солдат рядом со мной засмеялся, отчего и я почувствовал себя слегка лучше. Ещё замах. Очередной удар. Бревно ещё на добрых десяток сантиметров вошло внутрь тела пленника. Ещё удар и ещё. Глядя на казнь своего товарища, пока ещё живые ангелопоклонники застонали громче прежнего, а кто-то стал рыдать. В какой-то момент кол, пройдя полностью сквозь туловище парня, вышел с другой стороны, через шею. Довольный своей работой, палач отошёл в сторону, в то время как два других подняли бревно с насаженным на него трупом и, охнув от его тяжести, поставили в заранее подготовленную ямку, там, где казнённого наиболее хорошо видно противникам на той стороне поля.
Когда всё закончилось, большая часть людей разошлась по своим делам, лениво обсуждая казнь и залихватски шутя по этому поводу, я остался с ещё парочкой людей, что смотрели на колья, с насаженными на них телами, как на некое произведение искусства. Ближайший ко мне человек, коротко-стриженный мужчина средних лет, достал из-за пазухи немного табака и принялся привычно закручивать его в пожелтевшую, тонкую бумагу.
— Страшно наверно умирать было, — вслух произнёс я свои мысли, ни к кому в общем-то не обращаясь.
— Да нет. Не думаю. Я и сам был при смерти и друзей у меня много погибло, за одиннадцать то лет службы, — почему-то решил мне ответить этот солдат, — и смерть начала приобретать совсем другой окрас. Знаешь, она же страшна только когда ты жив ещё, когда стоишь, целый и невредимый, и не знаешь, когда же она придёт к тебе. Но когда наступает время умирать, мне кажется, что это чем-то напоминает потерю сознания. Ты даже толком не осознаёшь этого, просто некая слабость наваливается на тебя. Хочется пить и вата в голове, но ты думаешь, что ничего страшного, что ты в порядке, вот отоспишься чуток и придёшь в норму. А потом всё. Оказываешься уже в совсем другом месте.
— Не знаю. Не умирал ещё как-то, не доводилось, — улыбнулся я.
— Да ну? Кажется мы все уже умирали, только я вот не помню.
— И я не помню. Может все эти смутные воспоминания не более чем сон. В любом случае — это всё не важно, — я пожал плечами и, развернувшись, ушёл восвояси.
Стоило мне немного отойти в сторону, как заметил усталое и раздражённое лицо девушки, что аккуратно сдвинулась в мою сторону так, что бы я не скрылся с её глаз. Что же, вполне логично, что когда-то поставили следить за мной и, похоже что этот самый «кто-то» крайне недоволен своей задачей. Быть может, я мог бы сжалиться и пойти куда-нибудь в оживлённое место, где она могла бы поговорить с кем-нибудь, развлечься, при этом не упуская меня из виду, ну или самому подойти к ней и завести диалог, но… я попусту ушёл подальше ото всех и, спрятавшись за развевающимися на ветру спинами палаток, сел на шершавый камень и ни о чём не думая, закрыл глаза. Долго я так просидел, отчего, казалось, даже с расстояние в метров сто, мне было слышно злобное дыхание девушки, однако, я просто постарался забыться и вскоре уснул. Проснулся уже под вечер, как раз когда стоило выдвигаться в путь, однако для начала я поужинал, ведь возможно это мой последний ужин, хотя не самая лучшая идея думать об этом сейчас.
Весь день мне каким-то чудом, не смотря на разбросанное по округе оружие, на шум взрывов, пушки, раненных, кровь и мертвенную тишину, удавалось сохранять безмятежное и слегка сонное настроение, однако стоило решиться начать действовать, как всё сдуло резким порывом ветра. Не было уже более той сонливости, лености, чувства спокойствия и умиротворения. Не было и страха с беспокойством. Не было, наверно ничего. Лишь сухая уверенность во что-то и глаза, цепко прыгающие с объекта на объект и выискивающие не то противника не то укрытие. Слегка пригнувшись и уходя в сторону, крюком, я направился в сторону ангелочков. Мелькнула мысль о том, что сейчас я мог бы попусту убежать и вернуться к своим товарищам, что ждут меня с новостями. Наверно именно этого от меня и ждут Сарли и Вирденгольф, но я был движем уже не долгом пред друзьями, а личными мотивами. Сколько бы я не убеждал себя ранее, что мне не нужна месть, что Крил не успел для меня стать важным человек, но ныне, когда появилась возможность убить Филиппа, я не мог противиться странному желанию лишить жизни человека, по чьей вине я потерял друга и свободу.
