Людей он делил на две части: девственников и недевственников; симпатичных тут же записывал в свой лагерь, ничуть не смущаясь реальным положением вещей. Если он испытывал к человеку симпатию, то с грустной нежностью думал о нем: "Да… Вот какой хороший, чистый, неиспорченный мальчик…" Если же ему нравилась девушка (а ему все девушки нравились, исключая разве что слишком толстых), то никто уже не смог бы переубедить его в том, что эта девушка — невинна; самый авторитетный гинеколог был бы поднят на смех, посмей он утверждать обратное. Случалось, он даже пускал слезу умиления, мысленно обращаясь к ней: "Этот мир жесток, а ты — такая чистая и наивная. Ты стремишься к огню, не понимая, что он не только светит, но и жжет. Ведь это больно, милая! Но ничего… Доверься мне, уж я-то знаю, как это надо делать…", — как раз в этот самый момент он и пускал слезу, а иногда (неловко признаться) дело доходило до непроизвольного семяизвержения!
Надо ли говорить, что в этой девушке он сразу же обрел родственную душу? Видимо, у нее были те же проблемы; девушка поняла, что он имел в виду, и даже покраснела от того, что он именно ЭТО имел в виду. И ее стыдливый багрянец, многократно усиленный чудовищными линзами, зажег в его сердце пьянящее чувство превосходства. Он ощущал себя опытным самцом, развращающим беззащитную жертву. Еле теплившийся огонек затаенного донжуанства вспыхнул ярким пламенем и мгновенно спалил скудный запас его эротических воспоминаний. Для поддержания этого волнующего пожара требовались новые переживания.
Он торопливо затолкал ее чемодан в багажный ящик под нижней полкой и хриплым голосом спросил:
— Может, пойдем покурим?
— Я не курю, — ответила девушка, — но я постою рядом.
Пока они шли до тамбура, успели познакомиться. Анонимная доселе страсть теперь прочно утвердилась на ее скользком и блестящем имени — Элина.
Студент долго не мог прикурить, а когда все же прикурил, то сделал слишком большую затяжку и закашлялся. Элина заботливо улыбнулась и сказала:
— Ты очень много куришь, — и это послужило сигналом.
Потом все было, как в лихорадке: бестолковые тыканья слюнявых губ, протяжные вздохи и томное закатывание глаз. Одной рукой она придерживала очки, а другой — слабо сопротивлялась; таким образом, Студент получил существенную фору, которой не замедлил воспользоваться.
Правую руку он запустил ей под юбку и, беспорядочно щипая худые ляжки, продвигался все выше и выше. Впервые в жизни он окреп не где-нибудь тайком, в туалете, созерцанием порнографической картинки побеждая чувство легкого стыда, а на законных мужских основаниях, и это наполняло его сердце справедливой гордостью. Затвердевшим естеством он неистово терся об ее бедро, и в тот момент, когда его рука достигла наконец вожделенной цели, в голове у него зазвучали фанфары, во рту катастрофически пересохло — так, что невозможно было разжать челюсти, и он торжествующе спустил прямо в штаны.
Обуреваемый типичной для такого момента слезливой сентиментальностью, он собирался уже ляпнуть что-нибудь несуразное — вроде: "Я тебя люблю" — как вдруг дверь перехода, соединяющего соседние вагоны, с грохотом распахнулась и больно ударила его в спину.
В тамбур ввалились — ну кто бы вы думали? Конечно же, два придурка!
Они громко захохотали:
— Давай, парень! Не робей!
Затем каждый ободряюще хлопнул его по плечу, и они, довольные, пошли дальше.
Студент густо покраснел и сжал от злости зубы. Волшебный миг его блестящего триумфа был безнадежно испорчен грубым ржанием этих примитивных животных!
Он с досадой отстранился от девушки и стал смотреть на пробегающие за окном ночные огни.
— Не, ты понял?! Прямо в тамбуре! Молодец!
— Ты по сторонам смотри, чтобы клиента не пропустить!
— А чего? Я смотрю. Ты лучше скажи: если мы его найдем, что делать будем?
— Что-что? Ничего. Пасти его будем.
— Так он же в Москву едет. А нам что — тоже туда тащиться?
— Надо будет — и дальше потащишься!
— Да ладно тебе. Не гони. Я ж не против. Просто не люблю я Москву. Беспонтовое место. И народ там убогий.
— Это почему?
— Почему-почему? Говорю тебе: убогие они все.
— Нет, ну откуда ты знаешь? Ты же там ни разу не был.
— Ну и что, что не был? Что я, москвичей не видел, что ли? Был у нас в армии один. Москвич. Так он в столовой свою ложку каждый раз платком протирал. И не курил. И даже не матерился. Понял? А потом еще удивляются: откуда педики берутся? Известно, откуда. Из Москвы. Вот из таких вот и вырастают.
— Ты опять за свое? Надоел уже.
— А чего я такого сказал? Чего ты на меня наезжаешь?
— Ничего. Слушай, а если действительно далеко за ним ехать придется: как обратно-то везти? Ведь завоняет по такой жаре.
— Завоняет.
— И что делать?
— Да очень просто: зажарить в микроволновке, и все тут. Тогда уж точно не протухнет.
— Хорошая идея. А где взять микроволновку?
— Ну, не знаю… Можно, конечно, просто поплотнее завернуть. В несколько слоев.
— Ладно, не напрягайся. Придумаем что-нибудь. Смотри внимательней!
Водитель темно-синей «шестерки» вел машину очень нервно. Автомобиль бросало то вправо, то влево.
