Белые стены процедурной выгледят в темноте темно-серыми. У окна, в углу стоит стеклянный витраж, до потолка. И стол справа от витража. Несколько нависных шкафов по обе стены от окна довершают картину. От Астры-2 РРЦ только тем и отличается, что нет экранов во всю стену. Но ведь Ольга, как и Сэм, выросла на Астре-2. Для нее такие комнаты — сродни дому.
Ольга заснула в кресле, которое она предвинула почти вплотную к больничной койке. И укутавшись в плед. Даже не могу себе представить, как нужно устать, чтобы уснуть полусидя. Перенести ее спать в кровать? Я теперь все равно не усну. Нет, пусть спит, где заснула. Телекинетическое перемещение ее разбудит, а перенести ее на руках я сейчас просто не могу.
Я осторожно встаю, помогая телу принять вертикальное положение с помощью телекинеза. Без телекинетической составляющей этого процесса вставать не получается. Я уже не раз пробовал. Впрочем, даже с помощью телекинеза каждое движение все равно причиняет боль. Я стараюсь блокировать свое состояние, ну и не стонать. Чтобы не разбудить Ольгу. Она эмпат и почувствовать чью-то боль может даже во сне. А уж тем более, когда больно мне. И это, к сожалению, может привлечь ее внимание к вопросам, которые я обсуждать не желаю. Эта девочка — медиколог и хирург. И шеф РРЦ.
Тот день, который мне пришлось провести на Астре-2, я старался скрыть от окружения то, что я даже встать без помощи телекинеза не могу толком. И у меня это неплохо получается до сих пор. Правда, Ольгу долго обманывать не получится, она — эмпат. Зато всех остальных — запросто. Я подхожу к окну, просто чтобы хоть как-то отвлечься от боли. Мое отражение в окне меня раздражает. Серый халат до колен, серые брюки больничной пижамы и фиксируящая повязка на груди бесят, так как напоминают, что я здесь не по своей воле, и ничего вообщем-то не решаю.
— Перепуганный мальчишка, — констатирует Иссин, прочитавший мои мысли, — Правда красивый, добавляет он с сожалением, словно этот факт его расстраивает, — И как так получилось что весь Рессат считает тебя самым отчаянным и отважным Коммандоркапитаном Солнечной Системы?
— Не знаю я, — огрызаться с Иссином себе дороже, — Ну то, что отчаянный может и правда. Сэм, и я успели столько всего натворить за семь лет, что пожалуй с этим эпитетом можно согласиться. Но отважный? Вот Иссин, в отличие от меня, совсем ничего не боится, с того момента, как стал находиться под моей защитой. Хотя от Раи Стара в деле защиты Иссина толку было больше, чем от меня. А от скольких проблем Иссин меня спас, за тринадцать лет… Даже то, что у меня частичный допуск — его заслуга. Ни Ольга, ни я не знали о том что для получения частичного допуска к полетам достаточно чтобы этот допуск подписали десять медикологов ну или врачей, хирургов.
Я сжимаюсь от боли и впервые понимаю, что долго я так не выдержу. Но кричать я не осмеливаюсь. Это воспримут как слабость. Мой социальный статус подразумевает, что я должен уметь владеть собой. Это определение включает в себя правила приличия для телекинетика: например не подвешивать с помощью телекинеза в воздухе и не телепортировать на неопределенное расстояние медицинский персонал РРЦ.
Некоторое время я пытаюсь решить, что мне делать. Позвать ночного дежурного и попросить обезболивающее? Нет, я никого из них не хочу видеть. Иссину совсем не обязательно напоминать о том, что многие из тех, кто работает в РРЦ за меня поручились. Я итак это помню. Поэтому и не хочу превлекать их внимание по собственной инициативе. С почти стопроцентной вероятностью я лишь добьюсь того, что какая-нибудь медсестра прийдет делать уколы и препирательства с нею разбудят Ольгу. Боль останется. Даже если мне повезет телепатически связаться с кем-нибудь вменяемым из ее персонала, кто поймет, что мне просто нужны таблетки, все равно этот человек должен будет записать сам факт того что я попросил обезболивающее. Сам. Ночью. Так что то, что Ольга разрешила мне с сегодняшнего дня летать в Рессатском колледже пилотов, проводя в РРЦ только вечер и ночь, ну и выходные, кто-нибудь может оспорить. Тот же Йоран. Да и Ольга может пересмотреть свое решение, если получит утром раппорт о том, что я по собственной воле позвал ночной персонал и попросил дать обезболивающее. Она же в курсе, как я обычно отношусь ко всем, кто хоть немного медик. Исключение из этого правила я делаю лишь для нее.
Остальной персонал меня боится почти так же сильно, как я боюсь их. И это не секрет ни для кого в Рессатском реабилитационном центре. Но если Ольга поймет насколько мне больно, я не только свободы приходить и уходить когда вздумается с РРЦ лишусь. Опять встанет вопрос о следующей операции. Эта мысль пугает меня настолько, что я не осмеливаюсь позвать кого-нибудь телепатически и попросить таблетки. Орать от боли мне не полагается по званию. Будить Ольгу мне не хочется. Единственное на что я осмеливаюсь это почти неслышно застонать.
