— Для таких дураков, как ты! — И ушагал прочь, все лицо в пятнах гнева.
Еще через пару минут вышли с гадливыми выражениями лиц бледные Ростоцкий с Ниной. Подошли к ним.
— Что там, Стасик?
— Говно едят!
— В каком смысле?
— В прямом! Уселись чинно за большим столом, им в тарелки накладывают колбасками, и они жрут.
— Если можно, без подробностей! — скривилась Купченко.
— Что, действительно?! — вытаращила глаза Алентова.
— Ну не вру же я! Нина, подтверди, — кипел автор «А зори здесь тихие».
— Точно. Я после этого купаты есть не смогу, — негодовала жена Ростоцкого. — Поехали домой, Стас, а то меня прямо здесь вырвет.
После сцен говноедения народ из Малого зала повалил Ниагарой, все-таки люди еще были здравые, не могли заставить себя до конца смотреть. Из тех, кто досидел, оказался Тарковский, вышел взъерошенный, со смехом подсел за их столик. «Неужели расхвалит?» — в тревоге подумал Незримов и спросил:
— Досмотрел?
— Досмотрел.
— В жопу трахали?
— Трахали.
— Говно ели?
— Ели, черти.
— И ты досмотрел? Понравилось, что ли?
— Ну, негр! — обиделся Тарковский. — За кого ты меня принимаешь? Кое-кому понравилось, но единицам. Это вообще не искусство. Антиискусство. Сценически иногда красиво. Но в целом, ничего не скажешь, говно оно и есть говно! Я — коньячку.
— Может, жареную колбаску? — остроумно предложил Лановой.
— О нет, увольте! — ответил Андрей и подавил в себе рвотный спазм.
— Как сказал не помню кто, у нас, конечно, свобода творчества, но не в такой же степени, — съязвил Незримов. — На чьем-то просмотре. Не помнишь, Андрюша?
— Ну ты уксус! — возмутился Тарковский. — Все-таки мое «Зеркало» вам не «Сало»! Смешно сказал Жжёнов, уходя: «Чтоб не смотреть это сало, я покидаю зало!»
— Ну а как твоя «Машина желаний»?
— Начал! Ребята, поздравьте, первую павильонную сцену две недели назад сняли. Дом Сталкера.
Через пару лет Эол Федорович взял у Высоцкого кассету, набрался терпения и на своем собственном новом видюшнике посмотрел до конца этот пазолиниевский манифест антиискусства. Фильм стал для него знаменем той говняной силы, которую с трудом продолжает сдерживать слабеющий год от года Создатель. И как бы ему ни твердили, что персонажи этой гнуснейшей киноленты — носители зла, издевающиеся над невинным человечеством в лице девяти юношей и девяти девушек, что итальянский режиссер, подобно Данте, проходит по кругам ада, Незримов утвердился в мысли, что сам Пазолини являл собой носителя зла, адепта сатаны, и если кто-то говорил, что ему нравится «Сало», сей ценитель говноискусства навсегда переставал для потомка богов что-либо значить.
Страшно даже представить, как эту гадость посмотрел бы Толик, которого во вторую их общую зиму определили в настоящее фигурное катание, сама Тарасова, тренировавшая тогда Роднину и Зайцева, отметила юное дарование: далеко покатится! Они всей семьей теперь ходили кататься на настоящем катке, и лишь Эол Федорович сохранял верность прудному катанию, да и то изредка, чтобы не обижать пруд, не виноватый, что он не профессионал, а всего лишь любитель.
Толика по весне крестили в переделкинской церкви, Эол не возражал, Ньегес стал крестным. Вот только когда поп спросил имена родителей, произошел скандал.
— Марта — значит Марфа, а в крещении как?
— Тамара.
— Чудно у вас всё. Ладно, Тамара. А Эол это как?
— Так и будет — Эол.
— Нет такого имени в святцах. Вас как крестили?
— Я вообще не крещеный.
— Значит, надо сначала вас крестить.
— Я, знаете ли, не хочу.
— А сына крестить хотите?
— Не возражаю, во всяком случае.
— Плохо, что сын крещеный, а отец — атеист.
— Вообще-то он у нас приемный, — взбеленился носитель неправославного имени. — А если плохо, так я вообще могу на улице пока погулять.
И при самом таинстве Незримов не присутствовал.
— Ох и жук же ты, Эол Федорович, — ворчала потом Марта Валерьевна. — Жук в муравейнике.
На крестины Эол Федорович подарил мальчику купленные через третьи руки лучшие немецкие коньки, и Толик смешно восторгался:
— И коньки, и крестили — два в одном!
Глава одиннадцатая
Лицо человеческое
Счастливое время летит быстро. И вот уж забыта радость премьеры «Муравейника», слегка омраченная «Гнездом кукушки», и вовсю они с Ньегесом пашут над новым сценарием. Идею которого, кстати, подсказал не кто-нибудь, а сам небожитель Гайдай. На премьере «Муравейника»:
— Я давно хотел познакомиться с вами, Эол Федорович. Поздравляю, блистательная картина! Я три раза всплакнул.
— А сколько раз рассмеялись?
— Не понял... Ни разу вообще-то.
— Это я к тому, Леонид Иович, что всегда вам завидовал и завидую.
— Вы — мне?!
— Да. Я — вам. Мне бы снять «Бриллиантовую руку» или «Ивана Васильевича», и я бы считал, что прожил не зря.
— Вот так так! С чего бы это?
— Бог не дал снимать комедии, а я всю жизнь мечтаю. И все никак не сподоблюсь.
— Бросьте вы! — вдруг осердился Гайдай. — Смеетесь надо мной? Это я всю жизнь мечтаю выпутаться из этой смехотворщины. Вот смотрю ваш «Муравейник» и губы кусаю, что не я снял этот фильм.
Не верилось ушам. Незримов хлопал глазами, глядя на царя и бога советской кинокомедии:
