Лошадь нарочного, как Энгельс и надеялся, оказалась очень хороша. Она, как видно, в самом деле не любила своего прежнего хозяина за некоторое занудство характера. А к новому хозяину сразу прониклась уважением и доверием, тем более что он был — она почувствовала это сразу не только добрым и веселым человеком, но и отличным наездником. Она то и дело косила на него своим ласковым фиолетовым глазом.
— Как же мне тебя назвать? — вслух говорил Энгельс, поглаживая лошадь по крутой шее. — Как же назвать?
Выехав на дорогу, Энгельс все чаще и чаще стал нагонять солдат и офицеров, отставших от своих частей. Брели и в одиночку, и группами. Были и на повозках, и в седлах. Несмотря на всю пестроту этого потока, в нем ощущалось некое единство — все торопились в Кандель и далее — к Книлингенскому мосту.
Было удивительно, почему бездействуют пруссаки. Ведь от крепости Ландау до Импфлингена, оставшегося сейчас справа, всего час пути. Они могли ударить из крепости на Импфлинген, занять его и таким образом отрезать всех отступающих.
Но еще больше Энгельс удивился, прибыв к вечеру в Кандель: там он снова застал не только все отступающее войско, но и правительство, и генеральный штаб, и толпы каких-то важных бездельников, сновавших туда и сюда. Из крепости Гермерсгейм до Вёрта, находящегося прямо перед Книлингенским мостом, противник мог дойти за четыре-пять часов и отрезать уже не только отставших, но и всю армию, и правительство во главе с их доблестными вождями.
— Наши вожди с ума спятили? — Это были первые слова, сказанные Энгельсом Виллиху, как только он разыскал его в Канделе.
— Очень похоже на то, — мрачно ответил Виллих. — Очень.
Они хотели о многом поговорить, но тут явился посыльный от Шнайде: главнокомандующий приказывал Виллиху немедленно явиться к нему.
— Пойдем вместе, — сказал Виллих.
Посыльный привел их в один из лучших особняков города.
Дежурный офицер тотчас пошел доложить о явившихся главнокомандующему и через три минуты пригласил их пройти в кабинет.
Шнайде лежал на широком кожаном диване, укрытый пледом, с подушкой в головах.
— Извините, господа, я занемог, — слабым голосом проговорил он. Садитесь.
«Вот они, шестидесятилетние воители, — подумал Энгельс. — Три-четыре перехода — и уже просят подушку. А ведь он еще не принял ни одного сражения».
— Господин Виллих, вся надежда на вас, на ваш отряд. Завтра утром, когда мы предпримем марш к Книлингенскому мосту, а затем начнем переправляться через Рейн, вы должны будете прикрывать нас.
«Он еще хорохорится, — усмехнулся Энгельс, услышав слово «марш». — Уж сказал бы прямо: когда мы завтра рванем к мосту…»
— Нам это дело знакомо, — сдержанно сказал Виллих. — Надеюсь, вам известно, кто сегодня сдерживал пруссаков у деревни Ринталь?
— Да, да, конечно, мне доложили. Я приношу вам благодарность. Кажется, отряд понес тяжелые потери? — В голосе Шнайде послышалась тревога.
— Полтора десятка раненых.
— Значит, отряд вполне боеспособен? А как у вас с оружием, с боеприпасами?
— Хорошо бы получить хоть полсотни ружей.
Шнайде заерзал на диване:
— Но где же их теперь взять? Каждое ружье на счету. Все понимают, что там, на правом берегу Рейна, когда мы соединимся с баденцами, нас ждут великие бои. Где ваш отряд находится сейчас?
— Мы расквартировались в деревне Вёрт, за Канделем.
— Это хорошо. Пусть ваши солдаты как следует отдохнут. Здесь, в этой толчее и тесноте, не отдохнешь, не выспишься.
— А вам известно, что Мерославский прислал нам подкрепление?
— Вот как! — Шнайде оживился. — Нет, мне не докладывали. И большое?
— Всего две роты.
— И за это спасибо. Правда?
— Правда, — сухо сказал Виллих. — Какие будут еще распоряжения? Где, по-вашему, нам лучше занять оборону?
— О, здесь я целиком полагаюсь на вас, на ваш опыт и знания! Даю вам полную свободу. Приказываю только одно: прикрыть наше отступление и переправу.
«С таким же успехом ты, старая обезьяна, мог бы предоставить нам полную свободу разбить пруссаков и взять Берлин», — хотелось сказать Энгельсу, но вместо этого он обернулся к Виллиху и показал на дверь:
— Пошли!
Шнайде, шокированный этим жестом, кажется, дернулся было выпалить что-то решительное, но, вовремя вспомнив всю безотрадность своего положения, сделал вид, будто не заметил дерзости молодого офицера, и проговорил торжественно и вместе с тем просительно:
— Господа! Помните, в ваших руках судьба всей армии и всей пфальцской революции. Пока мы действуем в точности как Кошут, но, если вы завтра не сдержите неприятеля, нас могут смять и сбросить в Рейн.
Офицеры встали. Виллих попрощался легким кивком головы, Энгельс не сделал даже этого, и они вышли.
