Буквально выпрыгнув из полумрака на яркий свет, бьющий в глаза с крыльца хоталя, я чуть не столкнулась на ступеньках с мужчиной. Он что-то нес в руках, прикрывая ношей пол-лица.
— О! Ведьма-медик! Джохар! — воскликнул он, узнав меня. Я тоже узнала панта:
— Джохар, Ешан.
— Какими судьбами? — спросил Ешан. — Кто-то из постояльцев болен?
— Нет. Мне сказали, что в хотале есть лавка, в которой продают вкусные пейстры.
— И правильно сказали, — кивнул Ешан. — Есть лавка, и в ней действительно продают на вкуснейшие пейстры. Девдан, друг моего отца, владелец лавки.
— Проводишь? — спросила я. Пант ещё раз кивнул и вошёл в хоталь. Я поспешила следом.
— А ты здесь почему? — решила я поинтересоваться.
— Жена нашего суреша захотела взглянуть на наши капады, — гордо заявил Ешан.
Я нахмурилась:
— А что она здесь делает? Жены сурешов во дворцах жить должны.
— Насколько я знаю, шера Джита возвращалась от родных из соседнего сурешиата. У нее сломалась карета, и она решила переночевать в хотале.
— Ясно, — ответила я с кивком.
Как говорится, театр начинается с вешалки, а гостиница должна начинаться с ресепшена. Но в этом хотале было не так. Он начинался с торговых магазинчиков: слева витрина с золотом, напротив кулинарная лавка. Справа — широко распахнутые двухстворчатые двери.
Ешан подошёл к кулинарной лавке, подёргал за ручку. Она не поддалась.
— Видимо, отошёл Девдан. Что ж, подождем, — произнес пант и шагнул в сторону дверей. Мне ничего не оставалось, как пойти за ним.
Мы вошли в помещение с высоким потолком, по периметру которого свисали необычные светильники в форме кисточек. На стенах лепнина. Много лепнины, в основном, головы льва, то умиротворённого, то с оскалом. На полу идеально чистый бежевый ковер. Вдоль одной стены высокая деревянная стойка, за которой стояла молоденькая улыбчивая панта. Вдоль другой стены, где находилось большое окно, низкие узкие лавки с множеством подушек, украшенных на углах золотистыми кисточками. Да, кисточек много, они же ещё использованы в декоре плотных штор. А напротив начинался длинный коридор, полагаю, там расположились номера для гостей.
Ешан аккуратно положил капады на одну из лавок и кивнул панте за стойкой. Та тотчас покинула рабочее место и застучала каблучками по коридору.
Когда девушка скрылась с наших глаз, Ешан вдруг тихо заговорил:
— Это хорошо, что я тебя встретил. Сам хотел зайти сегодня, но забегался. Это насчёт твоего черного тендуа, — я навострила ушки, внимательно слушая Ешана. — Не пришел он вчера на Пардусово поле. Я слышал сегодня на кшетре разговор двух пантов, тех, что участвовали в боях. Очень они на него злы. Так что если ты черного встретишь — пусть в кошачьем теле лучше не бродит по округе.
— Шанкар, — так же тихо ответила я. — Да он, наверное, уже уехал.
— Что ж, так даже лучше, — кивнул пант. — А то те собирались ранбиров подключить. А они и так уже у нас на каждом углу дежурят. Ищут хари беглого, не слышала?
— Слышала, даже видела их со снимками на виджае.
— Вот, — протянул Ешан. — Ох, хоть бы поймали они этого беглеца. А то неспокойно как-то… Да и массун, как назло, на подходе…
Сетование Ешана на массун я разделяла полностью. А вот про "поймали беглеца" не разделяла совсем. Эх, не хотелось бы, чтобы моего черныша поймали…
Ракшас! Так, что это? Я сказала, пусть и мысленно, моего? Ну… Да, моего. У меня ж он прячется. Значит, и меня могут в чем-то обвинить. А уж мне точно светиться никак нельзя. Обязательство перед Аэлитой. Нарушать договор чревато последствиями… Так что все, что касается сейчас Кишана, касается и меня. И никакая это не оговорка по Фрейду!
Опять звонко застучали каблуки, и вскоре панта-администратор вернулась за стойку. Вслед за ней в помещение вошли двое довольно крупных, одинаково одетых самцов. Они разошлись в разные стороны: один замер у стойки, второй направился к выходу. А после них появились две панты.
Первая шла степенно, опустив голову, но при этом бросая оценивающие взгляды исподлобья. Вся скукоженная и укутанная в полосатую серую кападу.
Вторая шла гордо, будто бы несла себя, с высоко поднятой головой. Вся увешанная золотом: на объемной груди красовалось не менее четырех цепочек с разным плетением, на руках звенящие браслеты, в ушах массивные сережки. Ее атласная капада персикового цвета радужно переливалась от освещения. В жестах манерность и высокомерие.
Н-да, кто из них жена суреша, догадаться несложно…
Меня она мазнула быстрым взглядом. И мне тут же захотелось спрятаться. Этот, пусть такой мимолётный взгляд, я узнаю из тысячи. В нем брезгливость и непонимание.
Ракшас! После него я вновь чувствую себя такой, какой была до Пантерии… Руки невольно коснулись лица. Нет. С лицом все в порядке. Все дело в маске. На всех незнающих она производит примерно такое впечатление.
Ешан поклонился панте в персиковом и, хватая по очереди свои ткани, запричитал:
— Я выбрал для вас самые лучшие капады! Натуральная ткань, ручная роспись…