– Именно. Понимаешь, им трудно править Кандбаджаром. И неудивительно – провонявшие лошадиным навозом варвары ничего не знают об управлении городом. Все визири, которые служили в меджлисе, бежали, не осталось ни одного, кто был бы способен решать каждодневные задачи Жемчужины городов. Процветает воровство. На базаре даже масла оливкового не купить. Зерна почти нет, и они не знают, как распорядиться той малостью, что осталась. Они даже не понимают, как рассчитывать время работы дамб, контролирующих разлив. Вограс вышел из берегов, залил земли крестьян и городские кварталы. – Кярс вздохнул. – Я только радовался бы их неудачам, если бы от них не страдали простые люди.
– Значит… они хотят продемонстрировать принца Фариса, показать, что прежний порядок все еще существует, и тем самым надеются заманить обратно старых визирей и управляющих.
– Верно. И боюсь, Баркам согласится, просто ради возвращения своих владений в Кандбаджаре. Знаешь, что еще? Они посылали письма и моим двоюродным брату и сестре. Напомнили, как я мучил и обезглавил дядю Мансура. Подстрекали их напасть на меня. А за это обещали отдать семье Мансура все прежние земли силгизов и йотридов на севере. – Кярс поднялся и задрал кафтан, показав повязку на животе. – Если бы тот кинжал был отравлен, я в самом деле лежал бы сейчас в холодной могиле.
Я ссутулился, осмысливая эти угрозы.
– Я не вижу, что даст любая альтернатива, кроме новых кинжалов, которые в следующий раз будут отравленными.
– Они пообещали, что дадут мне спокойно дожить мой век в Сирме, при дворе шаха Мурада. Что они не придут за мной, если я отрекусь.
Путь труса. Я в ярости покачал головой. У меня оставалась еще одна дерзкая идея – возможно, лучшая: убедить Кярса в том, что встать на путь войны предпочтительнее, чем бежать.
– Ты говорил, что хочешь править страной. Ты и правда хочешь?
Кярс нерешительно кивнул.
– Я должен услышать эти слова. И мне нужно слышать в них твое сердце.
– Я хочу править, Кева. Но почему никто больше не думает о народе? Разве его благополучие не важнее всего? Отец всегда говорил, что Лат посадила нас на трон, чтобы мы обеспечивали процветание людей, а не собственное. Так если есть способ обеспечить мир без меня на троне, способ, при котором не прольется океан крови, – разве это не лучше?
– Нет, не лучше, потому что ты Селук и законный шах. Ты оставишь свой народ на милость тиранов, силгизов и йотридов, отступников и еретиков. На зло. Пусть у тебя теперь нет Мервы и Кандбаджара или городов на побережье Юнаньского моря, но остается этот город, самый священный из всех. У тебя есть Зелтурия. Пусть здесь будет и твой престол. Правь здесь, как когда-то святой Хисти.
Он поднял голову и, кажется, удивился. Хорошо. Наконец-то мне удалось до него достучаться.
– А что скажут на это Апостолы Хисти?
– Я так скажу – их мнение совершенно не важно. Проведи семь тысяч гулямов через южный проход в сердце города. Объяви Зелтурию на время своей резиденцией. Гарантирую, что никто и пальцем не пошевелит, чтобы тебе помешать.
– Как ты можешь быть так уверен? Ни один правитель никогда не жил в Зелтурии… после того как святой правитель Зафар бежал от Базиля Изгнанного. Этот город неприкосновенен. Он – прибежище мира. Боюсь, после такого шага меня просто возненавидят.
– Нет, и за это можешь благодарить Сиру. Тысяча святых похоронена здесь, в Зелтурии. И я знаю, в городе все боятся того, что она обойдется с ними так же, как со святыми в Кандбаджаре. Уверен, Апостолы объявят тебя Защитником святых. Пусть же горы станут твоим щитом, а гробницы святых – твоим местом силы. И позволь мне стать твоим клинком.
Дверь внезапно распахнулась с порывом воздуха.
Через порог, подняв золотую саблю, шагнул человек в капюшоне. Я едва успел отпрянуть от изогнутого клинка, направленного мне в глаза.
Перекатившись, я вскочил на ноги и остановился между незнакомцем и Кярсом, сердце чуть не выпрыгивало из груди. Я посмотрел на свой ятаган, лежавший в дальнем углу.
– Я думал, ты проворнее, – сказал человек в капюшоне, отступая к порогу. – И думал, что ты вооружен. Ты считаешь, что Сира не пошлет сюда своих убийц?
– Кто ты? – выкрикнул я, пытаясь усмирить стучащее сердце.
– Настоящий клинок шаха Кярса.
Он убрал в ножны блестящий клинок, а потом опустил капюшон. В глубине его глаз смешались ненависть и печаль. Борода была черно-серой, как лоскутное одеяло, черты темнокожего лица заострились. Сложен он был крепко, как будто закован в крестейские доспехи.
– Като, – произнес шах Кярс. – Во имя Лат и всех ее святых, ты жив!
Като… командир гулямов?
– Прошу прощения за то, что так долго добирался, – сказал он. – Стыдно говорить, но после случившегося в пустыне я бежал. И пришел в себя только на полпути к Атсмери, владениям султана Химьяра.
– А как твои жены и дети?
Кярс положил руки на плечи командира гулямов.
Глаза Като затуманились.
– Они стали кровью.
– Мне жаль. – Кярс обнял Като, в его голосе слышалось неподдельное горе. – Мне так жаль.
Но Като оставался непоколебимым, стоял неподвижно и явно не мог ни в чем обрести утешения.
