Кутайсов, конечно же, все понял и вышел от Суворова взбешенным, тем более что был не только спесив, но и умен. Он доложил Павлу, что Суворов не узнал его, и это следует объяснить тем, что князь из-за возраста и болезней впал в беспамятство.
Суворов и Кутайсов. История вторая
Однажды Кутайсов вскоре после получения им графского титула приехал к Суворову. Суворов выбежал к нему навстречу, суетился, кланялся в пояс и бегал по комнате, крича:
– Куда же мне посадить такого великого, такого знатного человека?! Прошка! Тащи стул! Тащи другой! Тащи третий!
И с помощью Прошки Суворов стал ставить стулья друг на друга, кланяясь Кутайсову и прося его сесть как можно выше.
– Туда, туда, батюшка! – кричал Суворов, показывая графу на верхний стул. – А уж свалишься – не моя вина!
Граф Кутайсов, тогда уже бывший одним из первых лиц в государстве, шел с Суворовым по коридору Зимнего дворца.
Вдруг Суворов остановился и стал низко кланяться одному из истопников.
– Что вы делаете, князь? – заметил Кутайсов Суворову. – Ведь это истопник.
– Помилуй Бог, – ответил Суворов, – ты – граф, я – князь; при милости царской не узнаешь, что этот будет за вельможа, так надобно задобрить его вперед.
Павел, услышав, что Суворов с насмешкой отзывается о нововведениях в армии и говорит: «Пудра – не порох, букли – не пушка, косы – не тесаки, и все мы – не немцы, а русаки», – велел фельдмаршалу приехать к нему и в разговоре сказал Суворову:
– Надобно вам, фельдмаршал, оставить ваши странности и причуды.
– Поздно мне меняться, государь, – ответил Суворов. – А что касается странностей моих и причуд, то должен доложить Вашему Императорскому Величеству, что августейшая матушка ваша, Екатерина, тридцать лет терпела мои причуды и во дворце, и тогда, когда шалил я под Туртукаем, на Рымнике и под Варшавой.
Павел промолчал, но 6 февраля 1797 года издал приказ: «Фельдмаршал граф Суворов, отнесясь Его Императорскому Величеству, что так как войны нет, то ему делать нечего, за подобный отзыв отставляется от службы».
И в феврале 1797 года Суворов был отстранен от должности и отставлен от службы без права ношения мундира, а 5 мая 1797 года выслан в село Кончанское Новгородской губернии под надзор местной администрации. Там он занимался хозяйством, много читал, а порой играл с мальчишками в бабки. Когда кто-нибудь удивлялся этому, то Суворов отвечал: «Сейчас в России столько фельдмаршалов, что им только и дела, что в бабки играть». Такой его ответ объяснялся тем, что за свою более чем полувековую службу он был свидетелем производства в звание фельдмаршала четырнадцати генералов, причем последним из них был он сам, получив звание фельдмаршала в 1794 году, будучи в возрасте шестидесяти четырех лет, за взятие Варшавы.
А при императоре Павле, отставившем Суворова от службы, только за один год фельдмаршалами стали восемь генералов. Отсюда и его ирония.
Вскоре обстоятельства жизни Суворова резко переменились. В начале февраля 1799 года он вновь был зачислен на службу в чине генерал-фельдмаршала, а 1 марта того же года назначен главнокомандующим союзными русскими, австрийскими и итальянскими войсками, объединившимися для борьбы против революционной Франции.
Через две недели после этого Суворов прибыл в Вену. Перед походом в Италию, собрав союзных генералов, Суворов сказал, что хотел бы услышать от них рассуждения о плане грядущей кампании. Когда все высказались, Суворов развернул на столе рулон бумаги, и вместо ожидаемой карты все увидели девственно чистый белый лист. Улыбнувшись всеобщему недоумению, Суворов проговорил:
– Если бы даже кроме меня знала мои планы хотя бы одна моя шляпа, то и ее я бы немедленно сжег.
Когда король Сардинии присвоил Суворову звание генералиссимуса сардинских войск, то к нему пришел портной, чтобы снять с Суворова мерку и затем сшить соответствующий синий мундир генералиссимуса с золотым шитьем по всем швам.
Узнав о приходе портного, Суворов спросил:
– А какой он нации?
– Какая же в том разница? – удивился доложивший ему о визите мастера дежурный генерал.
– А вот какая, – ответил Суворов. – Если он француз, то я буду говорить с ним по-французски, как с артистом иглы; если немец, то по-немецки, как с кандидатом, магистром или доктором мундирологического факультета; если итальянец, то по-итальянски, как с маэстро или виртуозо на ножницах.
Портной оказался итальянцем.
– Это хорошо, – сказал Суворов, – никогда не видел итальянца, одетого в тесную одежду, он сошьет мне просторный мундир, и мне будет в нем раздольно.
