Первым шагом было продлить перемирие с Францией, дабы прекратить чрезмерные траты на две войны одновременно. К счастью, французский король, хотя и не собиравшийся поступаться своими интересами, к тому времени был в гораздо более сговорчивом расположении духа. Несмотря на свои легкие завоевания во Фландрии и Гаскони, он находил продолжительную войну с союзниками, Германией и Нидерландами, серьезным бременем для страны, чья налоговая система была гораздо менее гибкой и не так легко приживалась на местах, чем английская. Церковь, с ее стремлением к объединению христианского мира, пыталась уладить ссору, и, по настоянию Эдуарда, два короля согласились летом 1298 года представить свой спор о Гаскони на суд папы. Перемирие, таким образом, было возобновлено, и хотя официально государи находились в состоянии войны, династии Франции и Англии, состоявшие в кровном родстве, вновь начали сближаться. Предложения, выдвинутые перед войной, привели к двойному родству: Эдуард и его наследник женились на сестре и дочери французского короля. В сентябре 1299 года в Кентербери, шестидесятилетний благородный вдовец сочетался браком с принцессой Маргаритой Французской. Эта свадьба сулила Шотландии беду.
Весной 1300 года «молодожен» в четвертый раз отправился покорять Шотландию. Прежде чем отбыть на север, он остановился в Бери Сент-Эдмунде, где, как всегда, он порадовал монахов своим религиозным рвением и богатыми дарами. Когда он верхом выезжал из ворот, то дважды склонил голову в память королевского святого и отослал назад свой штандарт, чтобы его приложили к каждой реликвии в аббатстве. Его юная королева следовала за Эдуардом до Йоркшира, где в Бротертоне, на берегу Уорф, она родила сына, который должен был стать предком современного герцогского дома Норфолков. С семнадцатилетним Эдуардом Карнарвонским[218] – до сих пор не участвовавшим ни в одной войне – король присоединился к своей армии в Карлайле, где в Солу ее находился наготове флот из пятидесяти восьми судов. «Повсюду, – отмечал наблюдатель, – гора и долина были забиты повозками и вьючными лошадьми, припасами и имуществом, палатками и шатрами... Затем, когда все прибыли, они отправились в Сульватлендс (Sulwatlandes), к границе между Англией и Шотландией».
Целью Эдуарда был Галлоуэй, где сконцентрировались основные силы мятежников. После захвата Эклфехана и Лохмабена, он повернул в сторону Дамфриса, чтобы очистить пути сообщения, захватив небольшой замок Керлаверок в устье реки Нит. Осада, длившаяся до тех пор, пока не прибыли осадные орудия, легла в основу сюжета геральдической поэмы на французском языке (керлаверокский геральдический свиток). В ней перечислены все рыцари, принявшие участие, простые или раскрашенные шатры, с яркими вымпелами, деревянные хижины, построенные из Нитдейлских лесов и покрытые травами и цветами. Огромные машины забрасывали стены камнями, рыцари, в свою очередь, наступали в своих прекрасных доспехах и с развевающимися над головой яркими знаменами. Замок пал после недельной осады, 15 июля. В течение кампании беспрестанно лил дождь. В Туинхольме, возле Керкудбрайта небольшой английский отряд захватил в плен Сэра Роберта Кейта, наследного маршала, и заставил шотландскую армию под началом графа Бьюкена и Джона Комина Баденохского направиться во «мхи и болота». Хотя захватчики дошли до Уигтауна, они ничего не добились. К концу августа английский король со своей армией, голодные, промокшие и подавленные, вернулись в Карлайл.
В то же время шотландцы искали поддержки за границей. Их призывы достигли папы Бонифация, всегда претендовавшего на то, чтобы подчинить себе светских правителей. Пока Эдуард отводил войска из Галлоуэя, архиепископ Уинчелси прибыл в Свитхартское аббатство с письмом из Рима, в котором Шотландия объявлялась папским фьефом, а королю приказывалось освободить Баллиоля и его плененных собратьев, заключить мир и покинуть страну. Шотландия никогда не была, провозглашал папа, английским фьефом. Эдуард был в ярости. «Клянусь кровью Господней, – говорил он дрожавшему примасу, заклинавшему его во имя горы Сион и Иерусалима подчиниться, – ради Сиона я не замолчу и ради Иерусалима я не успокоюсь, но изо всех сил буду защищать свое право»[219].