– Нет, не обижайтесь, я без задней мысли. Просто мне хотелось... – он не договорил, чего ему хотелось, и вернулся к начатой истории. – Так вот, господин надзиратель, мы колесили по всей стране, останавливались в глухих деревнях на постоялых дворах, чтобы кто-нибудь, не дай Бог, не узнал нас. Мне приходилось постоянно бинтовать голову, скрывая свой шрам; прикидываться то больным, то сумасшедшим. Но Пророк уже развесил везде мои портреты, и однажды это таки случилось. Группа молодых людей окружила нас в таверне близ Штутгарта, и их вожак бросил передо мной на стол инквизиторскую листовку с моей наполовину придуманной подноготной. Я понял, что это конец. Дети испугались, а Магда заплакала, но вожак компании улыбнулся и протянул мне руку. «Рад знакомству с великим человеком, Жан-Пьер, – сказал он. – Я – Алонзо, старший этой искательской общины. Мы с друзьями восхищены вашим мужественным поступком. Очень вас прошу быть гостями нашего поселения в паре километров отсюда». Деваться нам было некуда, и мы, разумеется, согласились. Эти искатели оказались замечательными людьми и, к слову сказать, весьма образованными. Они подолгу расспрашивали меня обо всем, а я, благодарный за хлеб, воду и кров, охотно делился с ними мыслями, взглядами, идеями... Даже не подозревал, как те повлияют на их привязанность ко мне!.. Алонзо и почти все его друзья погибли вчера на оборонительных башнях, господин надзиратель. Погибли, защищая меня и моих детей...
Иуда опустил голову и замолк. Я тоже сидел, слушая тишину, нарушенную только однажды перевернувшимся с боку на бок Лаврентием. Вскоре Жан-Пьер продолжил:
– Потом на нас вышли местные инквизиторы и вновь пришлось убегать. Но искатели уже не покидали меня, оберегая от всяческих опасностей и лишений. По пути к нам присоединялись другие гонимые властью протестанты, такие, как вот Эркюль и Лаврентий...
– А Кэтрин? – сам не зная почему спросил я.
– Кэтрин? ...Кэтрин появилась недавно. Магда – моя жена – сильно заболела в дороге. Это было уже в парижской епархии. Кэтрин служила дьяконшей-медиком в деревушке близ Реймса. Мои друзья приволокли ее к нам с мешком на голове и связанную. Когда она узнала меня, то сказала, что мне достаточно было бы просто попросить о помощи. А потом, – Жан-Пьер хило улыбнулся, – взяла да свернула нос слишком уж отличившемуся в ее пленении Морису...
«Надо будет приглядывать за своим», – рефлекторно почесав переносицу, запомнил я.
– ...который тут же и вправила ему на место, – Жан-Пьер снова сделал длинную паузу. – К сожалению, Магда умирала, и Кэтрин уже ничем ей помочь не могла... Добрейшая, заботливая Кэтрин – ведь она не отходила от постели моей жены до самой ее смерти. А после осталась с нами, найдя наше общество наиболее подходящим для своего бунтарского характера... Господин надзиратель, а можно мне воды?
Я взял у него кружку и наполнил ее из своего графина, а не из арестантского бака, где, по-моему, уже плавали стайки маленьких лягушат. «Пришлю завтра Энрико, пусть вычистит», – наказал сам себе я.
– Благодарю вас, – Жан-Пьер приложился к кружке и, не допив, поставил ее рядом с собой, после чего продолжил ностальгические воспоминания. – Когда мы сговорились с русскими – ну не было это предательством, клянусь вам! – нам потребовалось место на побережье, чтобы дождаться нанятого ими пирата. Настоятель Ла-Марвея дьякон Олаф был моим хорошим знакомым и согласился приютить нас при условии, что мы не навлечем на него беду. Я пообещал... И я солгал, господин надзиратель! Заботясь лишь о себе, я погубил множество ни в чем не повинных людей: искатели, торговцы, служители приюта... Но как ни горько признавать это, первой я подставил под удар свою семью...
– Вот здесь я с вами, Жан-Пьер, абсолютно солидарен, – мое любопытство достигло апогея, и я наконец-то задал ему вопрос, который и не давал мне покоя долгое время. – И чего вам не сиделось в Ватикане – на этой, так сказать, вершине мира? У вас ведь было все, о чем только можно мечтать: положение, деньги, слуги, роскошный дом, слава, в конце концов. Что за бзик тюкнул вас по вашему крещеному лбу?
Он зачем-то потрогал свой крестообразный шрам и уставился в пол, как будто бы я застукал его за неким постыдным занятием.
