Лучшим триумфом этого толерантного духа адаптации стала сублимация языческих культов богини-матери в поклонении Марии. И здесь инициативу проявил народ. В 431 году Кирилл, архиепископ Александрии, в знаменитой проповеди в Эфесе применил к Марии многие из тех терминов, которые язычники Эфеса с любовью приписывали своей «великой богине» Артемиде-Диане; а Эфесский собор в том же году, несмотря на протесты Нестория, санкционировал для Марии титул «Богоматери». Постепенно самые нежные черты Астарты, Кибелы, Артемиды, Дианы и Исиды были собраны в поклонении Марии. В VI веке Церковь установила праздник Успения Богородицы на небесах и приурочила его к 13 августа, дате древних праздников Исиды и Артемиды.91 Мария стала покровительницей Константинополя и императорской семьи; ее изображение несли во главе каждой большой процессии, и оно висело (и висит) в каждой церкви и доме в греческом христианстве. Вероятно, именно крестовые походы принесли с Востока на Запад более интимное и красочное поклонение Деве Марии.92
Сама Церковь не поощряла мариолатрии. Отцы рекомендовали Марию как противоядие от Евы, но их общая враждебность к женщине как «слабому сосуду» и источнику большинства искушений к греху, робкое бегство монахов от женщин, тирады проповедников против прелестей и слабостей пола — все это вряд ли могло привести к интенсивному и вселенскому обожанию Марии. Именно люди создали самый прекрасный цветок средневекового духа и сделали Марию самой любимой фигурой в истории. Население возрождающейся Европы уже не могло смириться с суровой картиной бога, обрекающего на ад большинство своих созданий; и по собственной воле люди смягчили ужасы богословов жалостью к Матери Христа. Они хотели приблизиться к Иисусу — все еще слишком возвышенному и справедливому — через Нее, которая никому не отказывала и от которой не мог отказаться ее Сын. Одного юношу, рассказывает Цезарий Хейстербахский (1230), сатана уговорил отречься от Христа под обещание большого богатства, но не смог склонить к отречению от Марии; когда он раскаялся, Дева уговорила Христа простить его. Тот же монах рассказывает о брате-мирянине из Цистерцианского монастыря, который был услышан, как он молился Христу: «Господи, если Ты не избавишь меня от этого искушения, я пожалуюсь на Тебя Твоей Матери».93 Люди так много молились Богородице, что народная фантазия представила Иисуса ревнивым; одному из тех, кто завалил небо Ave Marias, Он явился (гласит красивая легенда) и мягко упрекнул его: «Моя мать очень благодарит тебя за все приветствия, которые ты ей делаешь, но все же ты не должен забывать приветствовать и меня».94 Как суровость Яхве потребовала Христа, так и справедливость Христа нуждалась в милосердии Марии, чтобы смягчить ее. По сути, Мать — древнейшая фигура в религиозном поклонении — стала, как пророчески неверно представлял ее Мухаммед, третьим лицом новой Троицы. Все присоединились к ее любви и хвале: бунтари вроде Абеляра преклонялись перед ней; сатирики вроде Рютебефа, яростные скептики вроде странствующих ученых, никогда не осмеливались сказать о ней ни одного непочтительного слова; рыцари клялись служить ей, а города дарили ей свои ключи; Поднимающаяся буржуазия видела в ней освящающий символ материнства и семьи; грубые мужчины гильдий — даже богохульствующие герои казарм и полей сражений — наравне с крестьянскими девами и убитыми горем матерями приносили к ее ногам свои молитвы и дары.95 Самой страстной поэзией Средневековья стали литании, в которых с нарастающим пылом провозглашалась ее слава и выражалась просьба о помощи. Ее изображения появлялись повсюду, даже на углах улиц, на перекрестках и в полях. Наконец, в двенадцатом и тринадцатом веках, во время самого благородного зарождения религиозного чувства в истории, бедные и богатые, скромные и великие, духовенство и миряне, художники и ремесленники посвятили свои сбережения и мастерство, чтобы почтить ее в тысяче соборов, почти все посвященных ее имени или имеющих в качестве главного великолепия какую-нибудь дамскую капеллу, отведенную под ее святыню.
