Биологическая теория примитивных инстинктов, не приспособленных к цивилизации, была символизирована в христианском богословии доктриной первородного греха. Как и индуистская концепция кармы, это была попытка объяснить незаслуженные страдания: добро терпело зло из-за какого-то греха предков. Согласно христианской теории, весь род человеческий был запятнан грехом Адама и Евы. В Декрете Грациана (ок. 1150 г.), неофициально принятом Церковью в качестве ее учения, говорится: «Всякое человеческое существо, зачатое от соития мужчины с женщиной, рождается с первородным грехом, подвержено нечестию и смерти, а потому является чадом гнева»;1 и только божественная благодать и искупительная смерть Христа могут спасти его от зла и проклятия (только кроткий пример мученика Христа может искупить человека от насилия, похоти и жадности и спасти его и его общество от гибели). Проповедь этой доктрины в сочетании с природными катастрофами, которые казались непонятными иначе как наказание за грех, породила у многих средневековых христиан чувство врожденной нечистоты, испорченности и вины, которое окрасило большую часть их литературы до 1200 года. Впоследствии это чувство греха и страх перед адом уменьшились до Реформации, чтобы вновь появиться с новым ужасом у пуритан.
Григорий I и последующие богословы говорили о семи смертных грехах — гордости, скупости, зависти, гневе, похоти, чревоугодии и лени; и противопоставляли им семь кардинальных добродетелей: четыре «естественные», или языческие, добродетели, воспетые Пифагором и Платоном — мудрость, мужество, справедливость и воздержание; и три «теологические» добродетели — веру, надежду и милосердие. Но, приняв языческие добродетели, христианство так и не усвоило их. Оно предпочитало веру знанию, терпение — мужеству, любовь и милосердие — справедливости, воздержание и чистоту — воздержанию. Оно превозносило смирение, а гордыню (столь характерную для идеального человека Аристотеля) считало самым смертельным из смертных грехов. Изредка она говорила о правах человека, но больше подчеркивала его обязанности по отношению к себе, своим ближним, Церкви и Богу. Проповедуя «кроткого и смиренного Иисуса», церковь не боялась сделать мужчин женоподобными; напротив, мужчины средневекового латинского христианства были более мужественными — потому что встречали больше трудностей, — чем их современные бенефициары и наследники. Теологии и философии, как люди и государства, являются такими, какие они есть, потому что в свое время и в своем месте они должны быть такими.
Насколько средневековая мораль отражала или оправдывала средневековую этическую теорию? Давайте сначала посмотрим на картину, не требующую доказательств.
Первым нравственным событием христианской жизни было крещение: ребенок торжественно вводился в общину и Церковь и викарно подчинялся их законам. Каждый ребенок получал «христианское имя», то есть, как правило, имя какого-нибудь христианского святого. Фамилии (т. е. дополнительные имена) были самого разнообразного происхождения и могли передаваться из поколения в поколение по родственным связям, роду занятий, месту жительства, чертам тела или характера, даже по церковному ритуалу: Сисели Уилкинсдоутер, Джеймс Смит, Маргарет Ферривумен, Мэтью Пэрис, Агнес Редхед, Джон Мерриман, Роберт Литани, Роберт Бенедикт или Бенедикт.2
Григорий Великий, как и Руссо, призывал матерей кормить своих младенцев грудью;3 Большинство бедных женщин так и поступали, большинство женщин высшего класса — нет.4 Детей любили, как и сейчас, но больше били. Их было много, несмотря на высокую младенческую и подростковую смертность; они дисциплинировали друг друга своей численностью и становились цивилизованными путем истощения. От родственников и товарищей по играм они учились сотне деревенских и городских искусств и быстро росли в знаниях и порочности. «Мальчиков учат злу, как только они начинают лепетать, — говорил Томас из Челано в XIII веке, — и по мере взросления они становятся все хуже и хуже, пока не становятся христианами только по имени».5Но моралисты — плохие историки. Мальчики достигали трудоспособного возраста в двенадцать лет, а юридической зрелости — в шестнадцать.
