Я отпрянул настолько, насколько это оказалось возможным, и уперся спиной в стену карамельного домика. Сразу стало ясно, что метафора в моем сне обернулась скрытой реальностью, и дом действительно выстроен из леденца: я немедленно прилип! Будь я немного меньше и слабее, и успей идея карамельной стены оформиться до конца, там бы я, наверное, и остался, но вырваться из сладенького плена мне, по счастью, удалось.
- Славьте жирный вторник! - завопил кто-то, и вся цветастая компания оказалась втянута в толпу, окружающую колесные платформы.
Очумело оглядевшись, я бросился бежать вдоль по улице, стремясь уйти как можно дальше от настигающего меня чудовищного великолепия.
Бежать было тяжко: я старался изо всех сил, отчаянно жалея о том, что утратил, в ходе эволюции, настоящее, а не шуточное, умение становиться на четыре лапы.
Бежать было тем более тяжело, что мне стало жарко: я оказался одет не в летний парусиновый костюм, как минутой ранее, а в тяжелую камлейку, очень теплую и почти водонепроницаемую. Почти в таких одеждах мои предки добывали северного морского зверя.
Бежать почти не имело смысла: движущаяся со скоростью небыстрого пешехода толпа содомитов настигала меня, несущегося со всех лап, самым странным, но очевидным, образом.
- Что, красное пиво больше не кажется женским? - вдруг спросил меня первый собеседник из моего сегодняшнего сна. Он вдруг утратил петушиную раскраску, обрядился в совершенно конвенционного вида медицинский халат и классические черные брюки. Под халатом стали видны голубая сорочка и классический темно-серый галстук.
Я огляделся и прочувствовал: куда-то делись и залитый солнцем карамельный город, и толпа галдящих извращенцев, да и камлейка, так мешавшая мне бежать, обратилась матросской робой. Оба мы оказались на палубе небольшого галиота, медленно идущего вдоль побережья: судя по отсутствию рывков, на веслах никого не было, и шли мы то ли по течению, то ли под парусом.
- Что же Вы, Лодур! - я внезапно узнал собеседника: это был тот самый доктор, самый известный и чуть ли не самый главный содомит старушки Европы, наложивший на меня проклятье, ставшее основной причиной всех последующих моих похождений.
- Не противьтесь своей природе, профессор! Все лучшие люди этого мира были одними из нас! - доктор надвигался на меня решительно, зачем-то стремясь приблизиться. Я медленно отступал.
- Вы так холодны, мой дорогой! Видимо, работа с морозом, вся эта ваша ледяная магия, она накладывает отпечаток… - оппонент разулыбался уже и вовсе похабно, и даже подмигнул. - Идите же сюда, мы проговорим Вашу проблему, составим план выхода из кризиса, отогреем Вашу заиндевевшую душу настоящим мужским теплом! Ну же, профессор!
- Много ты знаешь о тепле, тварь! - слушать такое, пусть даже и во вполне осознаваемом сне, было выше моих сил. - И о природе тоже! Я ведь знаю, это проклятье, оно — твоих рук дело!
- Даже ярость Ваша — она обжигающе ледяная, - вдруг пожаловался содомит. - Настоящий ледяной маг, потомок инеистых великанов!
Ветер, до сих пор тихий и неубедительный, вдруг взвыл стократно громче, но не стал сдувать меня с палубы, а приволок откуда-то издалека странно плотный туман, настоящее маленькое облако. В облаке угадывался чей-то силуэт, смутно знакомый и почти свой.
- Вот тут было обидно и зря, - сообщил мне сквозь туман новый участник нашей омерзительной беседы. - Вот тут ты уже можешь взяться за топор!
- Но у меня нет топора, - растерялся я.
Топора у меня действительно не было. Более того, я и пользоваться им умел исключительно для колки дров, да и то — в далеком детстве.
- Да? - усомнился голос. - А этот, не будь мое прозвище Полудатчанин?
Рука моя сама собой легла на рукоять danskoxin, торчащего из палубы: мгновением раньше никакого оружия здесь не было!
- Какие мы грозные! - жеманно заявил оппонент.
Вырвать топор из палубной доски, занести его над головой и резко опустить…
Это — быстро.
Первая встреча с доктором состоялась в его рабочем кабинете. Парой дней раньше это и вовсе было пустующее помещение в дальней части медицинского крыла: видимо, пустым его оставили специально для подобного случая. Я даже немного возгордился, и пребывал в таковом (гордом) состоянии часа два — надо же, такие сложности ради меня одного!
Практически сразу выяснилось, что гордился я рано и даже зря — об этом мне явственно, пусть и невербально, сообщила целая очередь из людей разных рас, удобно рассевшаяся на типовых советских лавках, предназначенных специально для ожидания подобного рода. Это было не очень приятно, но крайне логично: очевидным образом, специалист такого рода должен заниматься не только обучением случайного профессора неродному для него, профессора, языку.
