– В корень зрил ваш папаша! – на фоне примолкших коллег сказал Егоров. – Так и случилось: страха нет, и совести нет. Клевое общество построили. Живи, как хочешь! Кому теперь нужны законы, если их не выполняют даже те, кто пишет?
– Что же делать? – спросил майор-следователь.
– Что, что… Каждый выбирает для себя. Я – пью, и вам советую! – Егоров поднял бокал. – За нашего начальника Управления! Пока еще есть в милиции генералы, которые задают себе подобные вопросы, служить можно. Вот когда кончатся… Ваше здоровье, товарищ генерал!
Все дружно загалдели, нестройно гаркнули: «Ура!..» Выпили, и еще раз спели про оперов. Через полчасика, когда веселье сменилось на полагающуюся по степени опьянения печаль, и темы «про баб» уступили место темам «про работу», генерал еще раз завернул разговор на «Эру милосердия». Он спросил:
– Николай Иванович, а помнишь главный конфликт этой книжки?
– Стрелять в убегающего бандита или не стрелять? – раньше Калмычкова сунулся с ответом Егоров.
– Это художественное усиление темы. Чтоб жалко было, – генерал окинул взглядом притихших оперов. – Главный вопрос: можно совать карманнику Кирпичу кошелек в карман, или правоохранитель должен быть честен и справедлив? Даже с преступником. Даже для блага людей.
– В этом эпизоде я всегда на стороне Жеглова, – ответил Калмычков.
– Я тоже, – грустно согласился генерал. Остальные закивали головами. – Сколько раз читал, сколько смотрел. Умом понимаю, что Шарапов прав, а душа соглашается с Жегловым. Гнилая у нас душа.
– Почему, товарищ генерал? – не понял Калмычков.
– Потому что любой ценой хочет оказаться правой. А цена – слишком дорогая. Тогда – кошелек в карман, а в наши времена – на любого лоха дело стряпаем из ничего. Пушку подкинем, наркоту. Половина дел уходит в суды сфабрикованными. И мы грешны. И прокуроры. И в судах, люди сидят. Что, не так?
– Так, товарищ генерал, – понуро согласился Калмычков. – Иной раз штампуем преступника из честного человека.
– Честные в наше время редкость, – поправил Егоров. – Я вообще, забыл, когда с честным человеком встречался. Все друг у друга рвут!
– А мы им – кошельки в карманы подсовываем. Так, Егоров? – спросил генерал.
– Получается, так… Вы же нас со службы турнете, товарищ генерал, если процент не обеспечим. Вот и закрываемся!
– Прости, Егоров. Я не в упрек. Так, стариковские мысли. Покоя не дают. Иной раз спрашивают: «Где обещанная эра милосердия?» Не знаю, что ответить. Лейтенантом верил, что где-то рядом. А теперь… В другую какую-то эру шагаем. Если Закон нарушают в первую очередь те, кто его пишет, а за ними те, кто должен обеспечивать его выполнение, что делать простым людям? Получается, декларируем одну жизнь, а живем в противоположной. Причем, все.
– Эра беззакония получается, товарищ генерал, – неуверенно протянул Егоров.
– Разве можно что-то изменить? – спросил Калмычков. – Не мы придумали…
– Правильно, Николай Иванович, – согласился генерал. – В этом мире изменить что-нибудь в лучшую сторону чрезвычайно трудно. Потому он и катится. Надо было удерживать что-то в себе. Человеческое. А мы упустили. Каждый понемногу, а в сумме – полная задница… – Генерал умолк на какое-то время, а потом с виноватой улыбкой закончил: – Самое плохое, что мне год от года все сильнее кажется, что это беззаконие не само по себе разливается. Кому-то это очень выгодно. Жизненно необходимо… Такой вот стариковский маразм… Наливайте, хлопцы! Что нам еще остается.
Врубили музыку. Затухшее было веселье вспыхнуло с новой силой. Степень опьянения «про работу» проехали. Дальше – «кто во что горазд». Часам к девяти к Калмычкову подошел майор Нелидов.
– Николай Иванович, я там рапортик накатал, на ваш стол положил. Не подписали? – Калмычков не помнил. – Он утром понадобится, а вас, вдруг, не будет. Подпишите с вечера, если можно.
– Конечно, подпишу, – заверил его Калмычков и через сорок минут, когда все разошлись, отправился в свой кабинет.
