– Ты можешь не верить мне, обстоятельствам, событиям, но рано или поздно Лег явится и за тобой.
– Я не сектантка и призывать его не собираюсь, – надменно проговорила Света.
– Ольга его тоже не призывала. Она до встречи с ним, вообще, ни о чем таком и не знала. Ты должна понять одну простую вещь – эта встреча неизбежна, и сколько времени у нас всех есть, никто не знает. Я, наверное, зря вас позвал. Искать Ольгу смысла нет, убеждён, она знает, что делает. Просто я хотел бы удостовериться, что с нею все в порядке, что она действительно не нуждается больше в моей помощи.
– Почему же она не пришла в полицию и не рассказала всё, что знает? – недоуменно протянул Родик.
– Как ты себе это представляешь? Нет, мой друг, дело полиции ловить таких как Барыгина и её братец, а у Ольги свой фронт работ. Каждый должен заниматься своим делом, кесарю кесарево, слесарю слесарево.
– Ну да, да, ты прав, – согласился Родион. – Приди она с таким рассказом к нам, её тут же на пряжку увезли бы.
– Может ей там самое место? – с желчью выдавила Света, сверля Дениса ненавидящим взглядом.
– Да что с тобой такое, Светка?! – вскричал Родион. – Что она тебе плохого сделала?
– Из-за таких, как она, люди теряют близких. Эти твари несут хаос и смуту!
– Хаос и смута – это то, в чём мы живем последние семь тысяч лет.
– Тоже мне пророк выискался.
– Не пророк, Свет, а просто человек решившийся поверить в то, что всегда пугало.
– И во что же это?
– Да в то, что мир гораздо сложнее, в нем всё взаимосвязано, и нет ничего отдельного. Нет конкретно тебя или меня, есть просто мы – люди, нуждающиеся в помощи. Семь тысяч лет человечество блуждало по жизни с завязанными глазами, спотыкаясь на каждом шагу, даже не имея возможности рассмотреть то, что являлось препятствием. И вот теперь некоторые из нас начинают прозревать, и понимать, что поодиночке нам не выжить, а это значит, нужно помочь и другим. Я видел странных людей: заморыша-студента, который был сильнее духом и мудрее своих «крутых» одногруппников, слесаря, что не стыдился быть ржавой гайкой, поддерживающей ценный винт на своём месте, успешного врача, прислушивающегося к словам странной девушки. Все эти люди объединились ради одной цели – помочь таким, как мы.
– Мне не нужна помощь религиозных фанатиков, – с презрением заявила Света, – я видела, чем она оборачивается.
Она встала из-за стола, демонстративно отряхнула юбку и, задрав свой курносый нос, прошествовала по коридору.
– Ты идёшь? – недовольно спросила она замешкавшегося Родиона.
Денис встретил растерянный взгляд друга и кивнул.
– Спасибо что приехал, друг. Иди, Света – девушка, не терпящая отказов.
Родион бросил на Дениса кроткий, извиняющийся взгляд и прошаркал к входной двери, как на эшафот.
– Я постараюсь найти твоего Ангела, – шепнул он уже в дверях, пока Света вызывала лифт, – и всё же, ты должен был всем этим поделиться с единственным другом гораздо раньше, не находишь?
Денис кивнул, провожая взглядом уходящих Родиона и Свету. Он уже понимал, что эта девушка, так глубоко запустившая в его друга свои крашеные коготки, не остановится и будет мстить ему за благородство, пока не раздавит его самого и Родю в придачу.
В сущности, Денис понимал, это всё происходит от того, что он испытывает перед ней вину. Он как будто хотел наказать себя за нелюбовь к несчастной, обиженной судьбой крошке, хоть и понимал, что это абсурд. Он питал к Свете сострадание и в то же время стыдился своих чувств, от того что под глянцевой пеленой добродетели скрывалось самолюбование. Денис как будто бы возвышался над её глупостью и пороками, в этом своём великодушии казался себе чище, мудрее и праведнее.
Разочарование страшнее боли, оно обездвиживает, замораживает, обесценивает всё, что когда-либо имело значение, в то время как боль дарит весь спектр переживаний от мучительной, удушающей тоски до своеобразного странно-сладостного чувства полноты жизни. Именно в моменты наивысших душевных терзаний мы чувствуем себя по-настоящему живыми, хоть и задыхающимися в чаду собственных самобичеваний, сомнений и желаний.
После того как Денис понял, что его использовали и выбросили, как непригодную более вещь, он испытал именно разочарование. Оно оказалось столь глубоким, что чуть было не распространилось на все те прозрения, что случились с ним в суровом северном краю сосновых гигантов. Но то ли чувства его к Ольге были сильнее, то ли сам он уже не мог пробраться по выжженным мостам на берега былых убеждений, а разочарование всё же сменилось тоской.
