Она колебалась, но он видел, что она прекрасно поняла,
— Не знаю… Раньше я, пожалуй, ответила бы: «Ничего особенного», но теперь… И все же, ты еще слишком юн, Эрагон. Взрослея, люди часто меняют свои взгляды. Лет через десять или даже через пять ты, возможно, уже не будешь испытывать тех чувств, какие испытываешь сейчас.
— Мои чувства не изменятся, — сказал он с абсолютной уверенностью.
Арья снова долго и внимательно вглядывалась в его лицо, потом выражение ее лица вдруг переменилось, и она сказала:
— Ну что ж, тогда… возможно… со временем… — Она ласково коснулась ладонью его щеки. — Ты не можешь сейчас просить меня о большем, Эрагон. Я не хочу ошибиться. Ты слишком много значишь, как для меня, так и для всей Алагейзии.
Он попытался улыбнуться, но вместо улыбки у него получилась гримаса.
— Но… у нас нет времени, — сказал он и задохнулся. Ему было очень нехорошо.
Брови Арьи сошлись на переносице, она опустила руку и спросила:
— Что ты хочешь этим сказать?
Он потупился, не зная, как лучше объяснить ей. И в конце концов сказал все просто и честно. Он рассказал ей, с какими трудностями они с Сапфирой встретились, пытаясь найти безопасное место для драконьих яиц и Элдунари, рассказал и о планах Насуады, и о ее намерении создать группу избранных магов, которые будут следить за всеми прочими заклинателями.
Он говорил, наверное, несколько минут и завершил свой монолог так:
— И тогда мы с Сапфирой решили, что единственное, что нам остается, это покинуть Алагейзию и воспитывать драконов в другом месте, подальше ото всех. Это было бы наилучшим выходом и для драконов, и для Всадников, и для остальных народов Алагейзии.
— Но Элдунари… — начала было Арья, которую явно взволновал его рассказ.
— Элдунари тоже не могут здесь оставаться. Они никогда не будут в безопасности даже в Эллесмере. Всегда может найтись тот, кому захочется их выкрасть и воспользоваться ими в собственных целях. Нет, нам нужно найти такое место, каким был для Всадников остров Врёнгард; такое, где никто не сможет найти драконов и причинить им зло, пока они еще малы; да и дикие драконы, если и они станут вылупляться из сохраненных яиц, никому не смогут там нанести вреда. — Эрагон попытался улыбнуться, но это у него не получилось. — Вот почему я сказал, что у нас нет времени. Мы с Сапфирой собираемся как можно скорее покинуть Алагейзию, и если ты останешься… В общем, тогда я не знаю, увидимся ли мы с тобой когда-нибудь снова.
Арья посмотрела на фейртх, который по-прежнему держала в руке. Она была сильно встревожена.
— Ты бы согласилась отказаться от королевской короны, чтобы отправиться вместе с нами? — спросил он, уже зная ответ.
Она вскинула на него глаза.
— А ты согласился бы отказаться от заботы о драконьих детенышах?
Он молча покачал головой.
Они еще немного помолчали, потом Арья спросила:
— Как же ты будешь подыскивать кандидатов на роль Всадников?
— Мы оставим несколько яиц здесь — у тебя, скорее всего. А как только они проклюнутся, то юные драконы и их Всадники присоединятся к нам, а мы пришлем тебе новые яйца.
— Я думаю, есть и еще какое-то решение, вовсе не обязательно, чтобы ты, Сапфира и все Элдунари покидали Алагейзию!
— Если бы было, мы бы давно уже к нему пришли.
— Но как же Элдунари? Как же Глаэдр и Умаротх? Ты уже говорил с ними об этом? Они согласились?
— Нет, не говорил. Но они согласятся. Уж это-то я знаю.
— Ты уверен, Эрагон? Неужели это единственный путь — расстаться со всеми, кого ты знал и любил?
— Это необходимо. Кстати, наше расставание всегда подразумевалось. Анжела предсказывала мне это еще в Тирме, когда гадала для меня, так что у меня хватило времени, чтобы приучить себя к этой мысли. — Он протянул руку и коснулся щеки Арьи. — Но я все-таки спрошу еще раз: ты полетишь с нами?
На глазах у нее показались слезы, она прижала фейртх к груди и с отчаянием воскликнула:
— Я не могу!
Эрагон кивнул и убрал руку.
— Тогда… наши пути расходятся. — Он и сам готов был расплакаться и сдерживался из последних сил.
— Но ведь еще не сейчас? — прошептала Арья. — У нас ведь еще есть немного времени, правда? Мы еще можем немного побыть вместе?
— Нет, еще не сейчас.
И они замерли в молчании, глядя в небо и поджидая возвращения Сапфиры и Фирнена. Через некоторое время ее рука коснулась его руки, и он сжал ее. Но это было малое утешение, и оно не могло до конца утишить боль, терзавшую его сердце.
Теплый свет струился из окон на правой стене широкого коридора, высвечивая квадратики на противоположной стене, где между мрачными резными дверями, расположенными на одинаковом расстоянии друг от друга, висели флаги, картины, щиты, мечи и рогатые головы оленей.
