— Действительно? — Мортург устроился поудобнее, скривившись, когда имплантаты глубоко впились в остатки его плоти. — Теперь, когда даже былая преданность стала ничем? Верный, предатель — кто он? Ни то, ни другое. Здесь мы раскалываемся на части. Он был большим Чёрным Щитом, чем я, хотя так и не принял чёрное.
— Ты ведь анализировал это достаточно долго, так? — в голосе Децимы, если такое было возможным, слышалось весёлое удивление. — Скажи мне, что ты решил, какова твоя цель.
Мортург размял аугментическую руку, ту, которая прикрепляла последние клочья плоти к адамантию благодаря запретным чарам. Теперь он был всем: человеком, машиной, ведьмой. Нечистым сплавом прямиком из горнила ереси.
— Я думал, что достаточно причинить страдания моим старым братьям, — начал Мортург. — Я думал, что убийство их — достаточная цель для сотворённой нами призрачной жизни. Он думал так же. И смотри, куда его это привело, — он позволил руке опуститься, дал сомкнуться микропоршням на оболочке пальцев. — Устал я от этого и нуждаюсь в большем.
— Тогда ты знаешь, что должен сделать.
— Знаю, — кивнул Мортург.
Выжить. Быть стойким. Найти способ пережить бушующее пламя.
— Значит, я проложу курс.
— Это будет нелегко.
— А что легко?
— И что же ты скажешь своему экипажу?
— Правду, — ответил Мортург. — Я так долго сражался ради Трона. Пора мне увидеть его хозяина.
Не переведено.
Не переведено.
Не переведено.
Не переведено.
Не переведено.
Не переведено.
Не переведено.
Зернистый охряной песок падает в открытые глаза мёртвого воина. От его неподвижного тела уходит тень — нечто огромное, но сгорбленное, нечто с дребезжащими сочленениями и чудовищными металлическими когтями. Оно идёт прочь, тяжело хромая, не выполнив приказ, о чём уже извещены его хозяева.
Легионер лежит на земле, исполнив свой долг.
Сгорбившийся мудрец сидит среди смердящих механизмов и окровавленных тел, вдыхая запах обгоревших автоматонов и разорванной человеческой плоти. Существо на его плече странно похоже на обезьян, описанных в архивах Древней Терры. Его зовут Сапиенс — такое имя дал питомцу сам мудрец, создавший его из выращенной плоти, клонированного меха и освящённых металлов.
Псибер-обезьяна встревожено стрекочет, оглядываясь вокруг. Сам мудрец не чувствует тревоги — лишь растущее раздражение. Он кривится при виде окружающей его бойни, трюма, полного изувеченных и раненых. Вот какой облик у его спасения…
Вокруг содрогаются изогнутые стены взлетающего корабля, а за ними горят небеса Священного Марса. Далеко внизу лежит уже давно мёртвый Никанор. Зарезанный, выпотрошенный. Глупец.
Аркхан Лэнд сидит, съёжившись среди других беглецов, и молится Омниссии, дабы вонь их страха и неудачи не заразила и его.
Сапиенс перебирается на другое плечо Лэнда и стрекочет вновь, не способный к речи, но такой взбудораженный и любопытный.
— Он был глупцом, — шепчет мудрец, задумчиво гладя позвонки маленького творения, похожие на зубцы шестерёнки. — Космодесантники, — он злобно выговаривает это слово, — все они глупцы.
Но даже сам Лэнд теперь верит в это с трудом.
Никанор смотрит в глаза своего убийцы. Его кровь пятнает выпуклые золотые шары — зрительные механизмы боевой машины. Он плюнул этой кровью в лицо твари, когда та вогнала в нагрудник воина потрескивающее механическое копьё. Теперь пронзённый Никанор висит, а его сабатоны едва достают до пыли, покрывающей столь бесплодную, но одновременно бесценную почву Марса. Каждый раз, когда он задевает её, то смахивает прочь тёмно-красный реголит, открывая серую землю под ним — тайну Красной Планеты, скрытую прямо под её поверхностью, но неведомую почти никому из способных представить этот мир.
Машина склоняется ближе, оценивая добычу выпуклыми, словно у насекомого, глазами, сохраняя памяти его лицо и отметки на доспехе. Умирающий воин слышит стрёкот и треск открытого канала связи, когда его убийца передаёт находку далёким хозяевам.
Он — добыча. Вот что знает процессор и простое сознание, несущее смерть.
Но не та добыча.
Никанор тяжело сглатывает от боли. Он не прячется от неё, но не даёт боли поглотить себя. Боль — то, что чувствуют живые, о ней нет смысла сожалеть. Жизнь — боль. Боль можно преодолевать, пока дышит человеческое или постчеловеческое тело. Никанор знает, что умрёт, но умрёт не опозоренным. Честь важнее всего.
