— Возможно в моих венах и не течёт кровь этих людей, но всё же я один из них, я ноктюрнец. И я не позволю им больше страдать.
При виде праведного гнева сына отчаянье Н’бела сменилось решимостью. Он взвесил копьё.
— Тогда я не позволю тебе сражаться одному.
Спорить или запрещать значило бы оскорбить отца, а этого Вулкан делать не собирался. Поэтому он кивнул, и между ними прошло невысказанное понимание. Они всегда будут родичами, пусть их кровь может быть разной. Это не изменить ничему, что таилось под люком в кузне.
Вместе они вышли на середину площади и встали напротив ворот Гесиода.
За ними вопли сумеречных призраков становились громче.
— Вулкан, я никогда не гордился тобой так, как сейчас.
— Когда всё закончится, я хочу, чтобы ты запечатал люк. Я не желаю знать, что внизу.
— Сын мой, не думаю, что нам представится такая возможность, — Н’бел повернулся к нему. — Но если мы выживем, то что будет с твоими корнями? Разве ты не хочешь знать, откуда пришёл?
Вулкан посмотрел на потрескавшуюся вулканическую почву.
— Вот мои корни. Там я родился. Отец, это всё, что мне нужно знать.
Краем глаза сын Н’бела увидел Бреугара. Он прижимал к мускулистой груди двуручный молот и звенел торками, вплетёнными в густую бороду. До появления Вулкана в Гесиоде самым крупным и сильным мужчиной был Бреугар. Он принял изменение положения со спокойствием и благородством, которое Вулкан никогда не забыл. Работник по металлу кивнул Н’белу, встав рядом.
— Ты лучший из нас, — сказал он Вулкану. — Родич, я встану с тобой плечом к плечу.
Бреугар был не один. Другие тоже выходили из укрытий на площадь.
— Ты можешь опереться на моё плечо, — сказал Горв, хранитель равнин.
— И на моё, — добавил Рек’тар, старший горнист.
Вскоре здесь собралось более сотни ноктюрнцев, мужчин и женщин, сжимающих копья, мечи, кузнечные молоты и всё, что можно было использовать как оружие. Народ сплотился, и Вулкан стал их опорой.
— Мы больше не будем прятаться, — сказал Вулкан и поднял молоты. Он прищурился, глядя на ворота. Словно клинок в пламени кузни он ковал оружие из своего гнева. Слишком долго они были добычей. И теперь воспрянут…
Вопли внезапно прекратились, словно кому-то перерезали глотку.
На миг воцарилась тишина, нарушаемая далёким скулёжом изувеченных заурохов и мольбой умирающих пастухов, почти добежавших до убежища.
А затем появились мучители.
