получше разглядеть куропатку в клетке. Она кружилась на месте, клюя прутья клетки и без умолку токуя, в то время как другая птица, внизу, подхватывала ее зов тоном пониже. Касалья, пристраивая у плеча приклад ружья, вдруг прошептал:
— Он уже здесь, этот безумец. Видите, ваша милость?
Сальседо кивнул. Вторая куропатка вытягивала шею, злобно глядя на ту, что сидела в клетке. Священник добавил:
— А позади — самочка.
Сальседо просунул голову в смотровое отверстие: впрямь, куропатка размером меньше следовала за первой. Касалья прижал щеку к стволу и прицелился в большую. До нее было вар двадцать. Она угрожающе топорщила крылья. Касалья нажал на нижнюю часть курка, нервно следя сквозь прорезь прицела за движениями самца, пока его не оглушил взрыв пороха. Когда дым рассеялся, Сальседо увидел куропатку, бессильно бьющую крыльями по земле, в то время как три голубеньких перышка реяли в воздухе, а куропатка-самочка неторопливо удалялась с места трагедии. Касалья оперся прикладом о землю. Он улыбался:
— Все действует отлично, не правда ли?
Сальседо недовольно поджал губы. Ему не нравилась засада, коварное подкарауливание, вторжение друга в интимную жизнь птиц. Но невозмутимый Касалья вновь забивал пыжом в дуло порох.
— Вам не понравилось? — спросил он. — Это — чистый способ охоты, почти научный.
Сальседо отрицательно покачал головой:
— Подобные игры с любовью мне кажутся бесчестными. Зачем ваше преподобие выстрелили?
Касалья пожал плечами. Сквозь амбразуру виднелась подсадная куропатка, которая распускала перья, гордая своей «победой».
— У меня нет другого выхода, — ответил Касалья. — Если я не выстрелю, это плохо подействует на петушка в клетке, и он перестанет петь. Для того, чтобы пленник продолжал призывать соперника из полей, нужна смерть.
Он вновь замолчал. Сквозь смотровое отверстие открывалась равнина, наполненная светом. Справа груда камней отбрасывала темную четкую тень. Трава была густой и свежей, и Сальседо сказал самому себе, что в Педросе больше не будет хорошей отары. Надо бы поговорить с Мартином Мартином. Здесь, как и в Ла-Манге, на заброшенных участках слишком много камней. Касалья развернул маленький пакет и протянул Сальседо один из пирожков, испеченных его сестрой Беатрис. Самец в клетке, казалось, отдохнул и забыл о своем противнике. Он вновь пыжился и бросал полям вызов. Спустя полчаса повторилась прежняя сцена, но теперь к клетке явился один самец, самец-вдовец или холостяк, самец без своей пары. Касалья, нервничая из-за медленного действия ружья, выстрелил в тот момент, когда птица устремилась наверх, к клетке, и промахнулся. Вопреки ожиданиям Сальседо Педро Касалья не разозлился. Он лишь спокойно заметил, что ружье с запалом — очень ненадежное оружие, но что его друг, бискаец Хуан Ибаньес пока еще не изготовил другого, более совершенного ружья.
До них доносилось стрекотанье сорок, «пио-пио» хохлатых жаворонков и резкий крик ворон. Внутри укрытия становилось жарко. Подсадной петушок кружился на месте и время от времени издавал слабое кудахтанье, в котором уже не было прежнего напора. Он сам удивился, когда поле ему ответило. Обе птицы без особого подъема начали беспрерывно перекликаться друг с другом. И хотя голос из поля звучал вяло, можно было подумать, что к клетке приближается разгоряченный самец, так как он появился возле нее значительно быстрее, чем двое его предшественников. Он вышел на арену в сопровождении кокетничающей самочки и в ответ на доверительное воркование самца-пленника, растопырив крылья, бросился разъяренный на клетку. Педро Касалья его уложил метким выстрелом, в двух варах от клетки, и подсадная куропатка вновь возвестила криком о своей победе, до предела вытянув шею. Касалья, улыбаясь, встал со скамеечки. Наступил полдень, и надо было возвращаться. Он подвесил двух куропаток на ягдташ и завесил клетку с возбужденным самцом куском материи. Сальседо, выходя из засады, взял ружье. Он смотрел на оружие с любопытством и недоверием, но Касалья — он был без сутаны, в гетрах на пуговицах, — продолжал настаивать:
— Это ружье еще не доработано. Когда-нибудь дружище Хуан Ибаньес сделает что-нибудь получше.
Солнечные лучи отвесно падали на дорогу, и Сальседо почувствовал, как у него на лбу под шляпой выступают капельки пота. Завидя солончаковые озерца Сенагаля, Касалья приблизился к первому, сел на берегу, разулся и опустил ноги в воду. Когда Сальседо последовал его примеру, из зарослей осоки взлетела пара королевских уток.
— В этих недостатка нет, — сказал Касалья. — Они тут всегда резвятся.
— А они не будут спариваться?
— Уже поздно. Селезень — птица утренняя, он возбуждается спозаранку.
Заросли рогоза хрустели у них под ногами, и Сальседо получал странное удовольствие, ощущая щекотанье струек ила между пальцами ног. Неожиданно он заметил жабу, плывущую среди стеблей осоки. Она плыла размеренно, не взбаламучивая воду, устремив отсутствующий взгляд выпученных холодных глаз куда-то в одну точку. Он показал на отвратительное животное Касалье.
