– А что вам оставалось делать на ваших камнях, в крепости? Я хотел, чтобы вы ружьем и топором защищали нашу старую границу от турок, а мотыгой и плугом добывали хлеб свой насущный…
Объяснения епископа потонули в яростных криках. Предатель! Их, героев, запрячь в плуг? Превратить в крестьян… Ненависть, передававшаяся от очага к очагу, вспыхнула пламенем наконец-то настигшей предателя мести. Марк Антоний отступил на шаг перед искаженными лицами, горящими взорами, полными угрозы жестами, кто-то толкнул его, он упал на сундук, в ужасе прикрыв голову рукой, и все померкло у него в глазах.
Ограбленный парусник миновал островок Святого Георгия, и взору измученных путников открылась волшебная панорама. По воле свободной, ничем не ограниченной фантазии строителей на низком берегу воздвигся сказочный город, причудливо сочетающий самые разные архитектурные формы и стили. Как никогда прежде, это прекрасное творение рук человеческих поразило сплитских беглецов. Пираты лишили своего бывшего епископа его скромных сбережений, и лишь благодаря капризу судьбы ему удалось сохранить жизнь. Униженный, нищий, глубоко оскорбленный побоями, Марк Антоний в сопровождении двух своих учеников достиг повелительницы Адриатики.
Юный Матей видел в Венеции спасение от убожества и разложения, царивших во дворце Диоклетиана. Огромный город, вознесшийся на песчаных отмелях, пленил воображение молодого монаха, у которого не хватало сил постоянно находиться в состоянии боевой готовности, слышать звон мечей, выносить аскетическую строгость и пуританизм провинциальных нравов.
Жилище священника Вендрамина, старого друга и соратника Марка Антония, стояло в том месте, где площадь Святого Марка подходит к Большому каналу. От Дворца дожей и собора святого Марка до церкви святого Маврикия, настоятелем которой был Вендрамин, бесконечной чередой красовались дома самой разной архитектуры, воплотившие в себе элементы зодчества флорентийского ренессанса и средневековой Византии; мавританское кружево сочеталось с изяществом французских замков и безыскусной простотой деревенских построек побережья Истрин; все это возникало перед изумленным взором пришельцев в самых неожиданных и свободных комбинациях. Окрашенные в яркие цвета, прихотливо убранные фасады высились вдоль многочисленных то широких, то узких каналов, словно замирая на миг перед ажурными мостами. Вряд ли где-нибудь еще можно было увидеть столь прекрасные окна и балконы! Безукоризненный, веками формировавшийся вкус определял движение руки мастера зоркий глаз которого максимально использовал ограниченное пространство. Двойные и тройные ажурные арки, рожденные чудесной игрой фантазии своды в обрамлении затейливого каменного кружева, цветные стекла витражей, скрывавшие от нескромного взора обитателей домов, все это сверкало под солнечными лучами или в трепетном свете фонарей, живя самостоятельной неповторимой жизнью. Прихотливые арабески и замысловатые украшения, воплощение капризов прелестных дам, удивительная игра бесконечных оттенков благородного камни увлекала в неведомое, суля сказочное наслаждение. Проплывая в гондоле под нависающими над самой водой балконами, чужеземец ловил шаловливые взгляды из-за парчовых занавесей, порой навстречу ему из глубины темных покоев устремлялся пламенный взор, словно бы отражавший сияние огромных золотых люстр, которые освещали убранство редкостной красоты. Богатство и наслаждение наполняли атмосферу. И казалось, что все это невозможно, немыслимо на обыкновенной твердой земле, которую попирали обычные утомленные повседневностью люди! Неслыханные приключения начинались со случайных встреч, и ночные маски, сидя на высоких носах своих лодок, устремлялись к добыче.
Мимолетный взгляд, брошенный из окна, очаровал и прекрасного молодого монаха, измученного долгим поддержанием. Конечно, такого нельзя было избежать в этом веселом городе, исполненном истомы и блаженства. Взор пылкой прелестницы сразил Матея у пристани английского посольства в тот самый момент, когда он вез письмо Доминису. Запыхавшийся от быстрой гребли, охваченный невыразимым восторгом, он привязывал гондолу к столбику, тихо напевая услышанную где-то арию.
– Ла-ла-ла, – отозвался в унисон женский голос, – ла-ла-ла…
Матей поднял голову. Из ажурной лоджии ему улыбалась самая настоящая венецианка, какую можно было увидеть разве что в чертогах богатого иностранца. Cэp Генри Уоттон часто обменивался письмами со сплитским архиепископом, и волнующие разговор взглядов, которые становились все более долгими и красноречивыми, завершился наконец ночной встречей. В объятиях опытной и темпераментной красотки созрел Адонис, столь робко начинавший на сплитском чердаке.