Тень неудовольствия уловил он на лице папы. Видимо, Барберини испытывал столь же тягостное чувство, как и он, но избегал проявлять его перед своими присными. Позади вышагивали генерал иезуитского ордена патер Муций и комиссарий Священной канцелярии, главные хозяева перестроенного античного здания. Будничность их поведения словно бы стирала первое мучительное впечатление. Оттавио Бандини в обществе двух кардиналов непринужденно болтал о скандалах, устроенных принцем Уэльским при дворе испанской инфанты, что наверняка, по его мнению, должно было закончиться поединком между английским и испанским флотами. Дабы увеличить бесчестье, отвергнутый венценосный жених на пути в Мадрид влюбился во французскую принцессу, а брак английского престолонаследника с сестрой французского короля мог бы иметь тяжкие последствия для войн императора с протестантской унией… Они беззаботно чесали языками, должно быть стараясь избавиться от мыслей о том, более близком. Ведь за стеной в оковах томился их старый знакомый, может быть, даже приятель, кто знает? В полумраке возникли образы прежних обитателей Замка, присутствие их было тем более невыносимым, что многие из них уже давно ушли из жизни. И пусть общество избранных развлекалось похождениями принца в Мадриде, отрешиться от мыслей о страшном круге никому еще не удавалось. Замок святого Ангела своей неотвратимой тенью накрывал каждого. О тех, кто находился в темнице, молчали. Крепость безмолвствовала, да и простиравшийся у ее подножия город, болтливый н любопытный, неохотно вспоминал о тех, кого доставляли туда в ранние утренние часы, пока на улицах еще не было роскошных карет.
Кардинал Клессель [3]чуть приотстал после того, как Бандини не без оттенка насмешки пошутил, что вот теперь его друг как следует может угостить их в Замке. Этим «другом», по всей вероятности, был узник, до Доминис. Полное, побагровевшее от прилива крови лицо Клесселя выдавало внутреннее напряжение и досаду. Шедший также поодаль от других Скалья, догнав его, спросил с сочувствием в голосе:
– Вы были другом Марка Антония?
– Так здесь считали, – ответил немецкий кардинал делая неверные ударения в латинских словах. – Де Доминиса мне представили очень давно при дворе императора Рудольфа, куда меня послали легатом. Доминис тогда был сельским епископом и посетил Прагу и Вену, надеясь стать посредником в споре между ускоками [4]и венецианцами.
– Вы встречались и в Риме?
– Увы! Это доставило мне неприятности, когда скончался его покровитель папа Григорий Пятнадцатый. [5]Доминис появился в Риме позапрошлой осенью, и Священная канцелярия по-прежнему считала, что он не отрекся от своей проклятой книги «О церковном государстве».
После опасной шутки Бандини Клессель ощутил необходимость выплакаться сердобольному Скалье. Sanctum officium [6]охотилась за Марком Антонием, затаившимся со своими идеями. Орден иезуитов оказал давление на немецкого кардинала, старого знакомого этого отступника, и для того, чтобы собрать дополнительные улики, тот пригласил Доминиса на ужин, поставив за дверью шпионов инквизиции. Осушив бутылку вина, гость пришел в хорошее расположение духа, и у него вырвалась хвастливая фраза: «Никому из римских схоластов не удалось опровергнуть мою книгу, пусть они только попытаются, уж я им отвечу!» Мгновенно Доминис был схвачен, а при обыске у него па квартире изъяли множество философских сочинений и переписку с протестантами; это вполне убедило всех, что он остался верен себе. Вот, например, он подвергал сомнению догмат о святой Троице… Объятый чувством неприязни, Скалья покинул этого коварного хозяина, а Клессель печально вздохнул ему вслед – да, теперь все отворачиваются, а ведь именно он уличил двурушника, и ведь именно ему велено выступить главным свидетелем обвинения.
Палата правосудия, расположенная во дворце на верхней площадке Замка, словно наполнила холодом и строгостью судей, восседавших за столом. Два высоких окна, схваченных железными решетками, позволяли видеть лишь угрюмое небо. В этом тоскливом помещении было две двери: одна – простая, двустворчатая, а напротив нее другая – обрамленная мраморным порталом. Хмурые стены Палаты один из учеников Рафаэля [7]украсил фреской, изображавшей Юстицию, которая в данной обстановке оставляла еще более зловещее впечатление. Ужас охватил Скалыо под тяжелыми каменными сводами. Ему почудилось, будто суровая богиня указует перстом в подземелье, где находятся орудия ее профессии: бичи со стальными шариками на концах, скамьи с шипами, к которым привязывали узников, испанский сапог, колеса, жаровни с раскаленными углями, горшки, бутылки, гвозди, капельница. Он быстро повернулся к соседу, чтобы прекратить это истязание собственным воображением. Наверняка до пытки дело не дойдет. Но лица собравшихся были суровы и непроницаемы. Папа Урбан VIII равнодушно молчал, и никто не осмеливался нарушить тишину.