Должно быть, галерея тянулась дальше, в подвал для пыток, поскольку оттуда неслись крики и вопли. Горько пожалел Доминис о своей прежней конуре, где он мог хотя бы слышать шаги солдат и монахов-доминиканцев на спиральной лесенке. Теперь к одиночеству присоединится еще одна пытка, самая ужасная, – близость страшного подвала. В дробном перестуке деревянных сандалий доминиканцев он различил легкие шаги еще двоих людей, шедших босыми. Должно быть, ученики ею были на исходе своих сил, когда их сунули в одну из соседних нор. В каменных нишах огромного мавзолея заживо гнили закованные в железо люди, которым не было доступа даже в тесный закоулок, где инквизиторы вели дознание; если же случалось, что ослепших узников выводили на трепетный свет, то это означало только, что своей мертвеющей рукой они привели сюда кого-то еще. Бремя вины придавило старого учителя. Проповедь истины в эту эпоху – гибельное занятие. Восторг и жажда познания увлекли юных монахов из их тесного ущелья в подножиях Мосора, где они мирно прожили б свой век, пусть даже в нищете, если б случайно янычары не посадили их на кол как папских шпионов. Он же с абсолютной надежностью доставил своих учеников в самые нижние круги Дантова ада; и если оглянуться на прошлое, то окажется, что его извилистая тропинка никуда вовсе и не могла привести. Но он-то должен был это понимать с самого начала, прежде чем стал учить. Редко удавалось истине победить зло, обычно она приносила погибель своему защитнику. Отворив ученикам двери в храм запретной науки, он привел их к краю пропасти, по которому близорукие и довольствующиеся малым проходили удачно, а они пошатнулись. Не наступила еще пора выплакать в глухой тишине весь свой ужас, возможно, подобная минута никогда не наступит. Следовало раньше, как, впрочем, и теперь, молча пасть ниц перед всемогущими негодяями, но и это может оказаться недостаточным. Сызмалу внушали ему наставники, как надо читать молитвы, заучивать изречения апостолов и восхвалять римского первосвященника. И хотя питомец иезуитов сопротивлялся тому, что считал пасилием, но то была испытанная мудрость поколений, лишь постигнув которую можно было вступать в жизнь. А что он дал своим ученикам? Иллюзию, которая в конце концов вдребезги разбилась о каменные стены.
Крики становились все более громкими и невыносимыми. Теперь Доминис узнал голос. О господи милосердный, ведь это кричал Иван. Слышно было, как натужно скрипел ворот. Голос его ученика, искаженный нечеловеческой болью, по-прежнему самый милый, призывал учителя: «Dorainis salvator!» [48]Как жутко он выкрикивает в лицо своим мучителям: «Dominis salvator!» Юноша умирает с ого именем на устах, а он, его наставник, корчится на полу, немощный и отчаявшийся…
Возбужденный комиссарий рассказал подоспевшему Скалье о нечаянном визите папы. О чем тот беседовал с Марком Антонием, осталось тайной, однако всем бросилась в глаза необыкновенная гневливость Маффео Барберини, который после этого свидания пожелал лично присутствовать на строгом дознании учеников еретика в Палате пыток. В Театральном дворике под ногами расползались лужицы, было сумеречно, по хмурому небу бежали низкие облака. Отовсюду неслись крики и стоны. Суета в крепости продолжалась и после визита первосвященника. Утомленные допросами в Палате пыток доминиканцы вылезали из подвала, а невыспавшегося инквизитора комиссарий. Священной канцелярии повел в противоположную сторону, к двери под помпейскими термами, где находились камеры для самых закоренелых преступников.