– Для вас важна только вот эта ваша столица! А Далмацию вы разорвали на куски, поставив во всех провинциях разных своих провидуров и комендантов.
– А чего бы ты, примас, хотел? – подозрительно осведомился сенатор. – Чтобы мы, венецианцы, платили налог за право плавать по морю, как во времена хорватских королей?
– Я хотел бы равенства и восстановления своей власти хорватского примаса.
– Твоей власти… до каких границ?
– До тех самых, Паоло, где говорят на моем родном языке.
– У вас нет своего языка, – задумчиво возразил Сарпи. – И сейчас нет народа с таким именем. Примас Далмации и Хорватии. Эти времена навсегда ушли. И вообще все это сплошное недоразумение в истории. Пусть лучше твои земляки поскорее примут венецианские обычаи и законы!
– Ты плохо осведомлен, брат Паоло! Я собрал документы, писанные глаголицей во времена хорватских королей. А мои ученики ездили по стране далеко на север от Адриатики, где говорят по-хорватски…
– По-хорватски! Не обольщайся, Марк Антоний, своим титулом!
– Итак, ты все отрицаешь, абсолютно все, в то время как в Италии после появления «Государя» Макиавелли вы раздуваете национальную гордость, надеясь освободиться от испанцев во имя дальнейшего объединения. Эта ваша политика под девизом sacro egoismo délia patria[43] вызовет ненависть к вам у других народов, особенно у тех, кто обесправлен и кого вы обираете… Я боюсь, что вскоре вслед за религиозными воинами последуют столь же кровопролитные межнациональные войны.
Разочарование и растерянность охватили старого гражданина Венецианской республики, которому с универсальных высот своего мировоззрения пришлось опуститься на бесплодную землю, где жил его дядя и кум, бывший свидетелем гибели своих соплеменников, истребляемых и турецкой саблей, и пером дипломатов. В этом заключается судьба носителя пышного титула?! Или просто-напросто он пронес воспоминания о далеком прошлом, сохранив их нетронутыми в иезуитских семинариях? Бог знает… Притязания его имели корни, основу которых не понимали ни он сам, ни другие.
Предсказания осмотрительных сбылись в точности. И Рим, и Венеция очень скоро словно сами испугались интердикта. А взбунтовавшийся примас после достигнутого между ними соглашения, которым, кстати сказать, гарантировалось прощение всему духовенству, очутился в худшем положении, чем прежде, подвергшись новой опале со стороны курии, окруженный римскими соглядатаями и придавленный выплатами налога Андреуччи. Клещами была стиснута концепция обновления хорватского королевства; нехватка денег лишила движения и мысль об академии. Венецианский лев и римская волчица наложили свои лапы на доходы сплитской общины, а вскоре и страшная эпидемия чумы нагрянула из турецкой Боснии, уничтожая все живое на своем пути.
Черная смерть отодвинула на третий план позорное возвращение Доминиса из Венеции. Он вернулся вовсе не так, как представлялось ему тогда, на корабле провидура. Епископы избегали своего предстоятеля, которого помиловали, что всегда предвещало близкую опалу; подобным же образом стали вести себя по отношению к нему капитул и Большой совет. А он чуть ли не с радостью встретил чуму, которая разогнала этих суетливых пестрых насекомых, копошившихся вокруг него. В сопровождении неустрашимого Ивана шел он от дома к дому, стараясь поднять дух гибнущей общины и следя за осуществлением хоть каких-нибудь мор. Он выдержал перед лицом черной смерти, в то время как храбрые рыцари спешили поскорее убраться подальше из города; он выстоял вместе с народом, которому некуда было деваться, выстоял именно потому, что был столь унижен и оклеветан.
И тем не менее ему ничего не простили…
Вылезшие из своих нор каноники и аристократы еще более люто возненавидели его, уязвленные его мужеством. С чего бы ему, господи, помилуй, посещать больных и убогих?! Опасный умысел таится в этом. Успешнее всех его начинаний действовали сплетни и оговоры. Недруги выжидали случая, чтоб нанести удар по его возросшему авторитету, и вот тогда-ro он и обнаружил перед ними свое самое слабое место.
Повсюду шептались: он сделал свою боснийку настоятельницей в монастыре святой девы Марии! Эту бесстыдную куртизанку, дважды по ошибке принятую в орден, дважды осквернившую святые таинства! Подлинное исчадие ада возглавит обитель, где воспитываются наши девочки, помоги и помилуй, пресвятая Мадонна!
На сплетни он бы, пожалуй, не стал обращать внимания, однако к нему обратился Большой совет, который учтиво и достойно, проявляя рыцарственное понимание, просил его ради покоя паствы воздержаться от вызывающего соблазн назначения; священник монастыря запер на ключ в ризнице драгоценности, дабы новая мать-аббатиса не похитила их – о небеса великие, гром небесный порази сей разбойный вертеп!
