Он оставил ее спящей. Ему нужно было напоить лошадей, дать им пощипать травки, потом поставить их в стойла рядом с монастырской давильней. Томас надеялся увидеть аббата Планшара, но монахи ушли на молитву и еще оставались в церкви аббатства, когда он, подражая брату Клименту, заставил кобылу вскрикнуть, рывком выдернув стрелу из ее крупа. Он был начеку и быстро отскочил в сторону, чтобы не получить от нее удар копытом. Когда лошадь успокоилась, он промыл ей рану водой, погладил животное по шее, а потом собрал в охапку седла, уздечки, луки и мешки и отнес их в лачугу, где застал Женевьеву уже проснувшейся. Она полулежала, прислонившись спиной к сложенному мешку, а брат Климент, со своим непременным квохтаньем, кормил ее грибным супом со щавелем. Монах радостно улыбнулся Томасу, потом кивнул в сторону двора, откуда доносились звуки пения. Это пели прокаженные. Брат Климент стал им подтягивать, не раскрывая рта.
Ломоть хлеба и миска супа нашлись и для Томаса. После того как он поел, брат Климент ушел к себе спать, а лучник лег рядом с Женевьевой.
– Еще болит, – пожаловалась она, – но уже не так сильно.
– Вот и хорошо.
– А когда стрела в меня попала, больно почти не было. Как будто толкнула, и все.
– Ты поправишься, – пылко заверил он девушку.
– Ты знаешь, о чем они поют? – спросила она.
– Нет.
– О Геррике и Аллоизе. Это были влюбленные. Они жили в давние времена.
Девушка потянулась и провела пальцем по его небритой щеке.
– Спасибо тебе, – сказала она.
Спустя некоторое время Женевьева снова заснула. Маленькие полоски лунного света проникали сквозь дырявую кровлю, в их свете Томас видел выступавшие на ее лбу капельки пота. Однако дышала она ровнее и глубже, и некоторое время спустя Томаса тоже сморил сон.
Спал он плохо. Ему снился грохот копыт и громкие голоса, а когда он проснулся, оказалось, что это не сон, а явь. В обители ударил колокол, и лучник сел, уже собираясь пойти посмотреть, в чем дело, но тут колокол смолк, и вновь воцарилась тишина.
Томас снова заснул.
Он проснулся внезапно, почувствовав, что кто-то над ним стоит. Рослая фигура отчетливо вырисовывалась на фоне бледного утреннего света, лившегося через открытый дверной проем. Томас инстинктивно отпрянул, потянулся за мечом, но пришелец отступил от кровати.
– Тсс! Прости, я не хотел тебя тревожить, – тихо промолвил он густым бархатным голосом, в котором не было ничего враждебного.
Томас поднялся и увидел, что вошедший был монахом. Лица нельзя было разглядеть, для этого в хижине было слишком темно, но тут высокий незнакомец в белом облачении снова подошел ближе и, посмотрев на Женевьеву, спросил:
– Как чувствует себя твоя подруга?
Женевьева спала. Прядь золотистых волос, упавшая на щеку, подрагивала при каждом вздохе.
– Вчера вечером ей стало лучше, – тихонько сказал Томас.
– Очень хорошо! – с чувством откликнулся монах.
Потом он снова отступил к дверному проему. Наклоняясь, чтобы приглядеться к Женевьеве, он поднял лук Томаса и теперь рассматривал оружие в слабом сером свете. Как всегда, когда его оружие оказывалось в руках незнакомого человека, Томас ощутил неприятное чувство, но промолчал, а монах скоро оставил лук, прислонив его к столику для снадобий брата Климента.
– Мне бы хотелось поговорить с тобой, – сказал цистерцианец. – Давай встретимся в обители, там и потолкуем. Приходи, я буду ждать.
Утро выдалось холодным. На траве под оливковыми деревьями и на лужайке в центре монастырской усадьбы лежала роса. В одном углу монастырского двора стояло корыто, в котором монахи, отстояв утомительную службу, ополаскивали лицо и руки. Томас сперва поискал взглядом высокого монаха среди умывающихся, но потом увидел его сидящим на каменной ограде между двумя колоннами южной аркады. Монах жестом подозвал его к себе, и Томас увидел, что он очень стар, лицо его покрыто глубокими морщинами, а во взгляде светится доброта.
– Твоя подруга, – сказал старый монах, когда Томас подошел к нему, – в превосходных руках. Брат Климент весьма искусный лекарь, но у него с братом Рамоном серьезные расхождения во взглядах, поэтому мне приходится держать их порознь. Рамон приглядывает за госпиталем, а Климент ухаживает за прокаженными. Рамон настоящий врач, обучался в Монпелье, так что мы, конечно, должны считаться с его мнением, но похоже, что у него на все случаи одно средство: молитва и обильное кровопускание. Он использует их при любом недуге, а брат Климент, по-моему, прибегает к какой-то своей магии. Наверное, мне не следовало бы это поощрять, но, честно признаться, случись мне захворать, я бы предпочел, чтобы меня пользовал брат Климент. – Он улыбнулся Томасу. – Меня зовут Планшар.
– Аббат Планшар?
