Узкий коридор с умывальником вел в спальню, куда Сати никого не пускал, даже консьержа. С чувством, близким к благоговейному трепету, подходили мы к двери. Какой же шок мы испытали, когда открыли дверь! Казалось невозможным, что Сати жил в такой бедности. Человек, чей безупречно чистый и безукоризненный костюм наводил на мысли об образцовом чиновнике, в буквальном смысле слова не имел ничего: поломанная кровать, стол, заваленный разным хламом, один стул и полупустой шкаф, где висела дюжина старомодных вельветовых костюмов, совершенно новых и одинаковых. По углам были свалены в кучу старые газеты, старые шляпы и прогулочные трости. На старом, разбитом фортепиано с подвязанными проволокой педалями, лежала невскрытая посылка, доставленная, судя по штемпелю, несколько лет тому назад. Сати только оторвал кусочек обертки, чтобы посмотреть, что внутри – открытка, небольшой новогодний сувенир, что это еще могло быть. На фортепиано мы нашли подарки – свидетельства преданной дружбы: подарочное издание «Поэм Бодлера» Дебюсси, его же «Эстампы» и «Образы» с задушевными посвящениями ‹…› Со свойственной ему педантичностью Сати собрал в старой сигарной коробке более четырех тысяч маленьких кусочков бумаги со своими рисунками и экстравагантными надписями – о заколдованных берегах, водоемах и рощах времен Карла Великого ‹…› Сати тщательно рисовал карты воображаемого Аркёя, где площадь Дьявола находилась рядом с собором[212].
Некрологи появились в парижской прессе и в крупных газетах по всему миру, многие содержали резкую оценку творчества композитора. Анри Прюньер, издатель
