— Ну, а знаешь ли ты, что эта Татьяна всегда была помешанная? Она придумала, что девчонка — моя дочь. Чушь это. Инна сама мне на шею вешалась. Все это видели. Я ее не отгонял, замуж взять хотел. А она, дура, жизни себя лишила.
Эрика вспомнила патриотически настроенную подругу и сказала:
— Инна относилась к вам как к фронтовику, уважаемому человеку. Это ее подвело. Ей казалось, что вы герой… А вы воспользовались этим.
— Ладно. Хватит болтать, — перебил ее Попов. — Даю тебе сроку одну неделю. А потом хоть тоже руки на себя накладывай, если ты такая дура. Ты меня не знаешь. Я не отступлюсь.
Эрика передала весь разговор отчиму, но уже не верила, что кто–то может ей помочь. Мысли о самоубийстве стали закрадываться ей в голову. Всю ночь она тихо проплакала, думая о Николае и о себе: «Наверное, нам не суждено быть вместе». Ей стало жалко его и себя тоже. Умирать не хотелось, а в тюрьму и подавно. Он, Попов, хочет свести у нее коня. Может ночевать с ним на стройке нового дома? Об этом она спросила отчима утром.
— Нет, будет еще хуже, — ответил отчим. — Он приведет милицию и составит акт о хищении. И тебя с поличным поймают. Придется тебе ночевать в конюшне с собакой. Если ему вздумается выкурить тебя из конюшни, собака учует дым.
— А если он закроет меня с обратной стороны? — спросила Эрика.
Гедеминов усмехнулся и успокоил ее:
— Перестань волноваться. Доверься мне. Я не сплю, я всегда рядом. Но матери ни слова.
Стемнело, Гедеминов надел медицинские перчатки и пошел к дому, где квартировал Попов. Света в окнах не было. Когда он проходил там в обеденный перерыв, собака тявкала. Теперь он прихватил колбасы. Тихо позвал ее. Но из сарая только слышалось ее слабое возмущение. «Так, — подумал Гедеминов, — значит, ждет гостя или гостей». Он прокрался к калитке и огляделся. Все было тихо. Калитка даже не скрипнула. Присев за кустами, он послушал еще немного и, добежав до входной двери, потрогал замок. Руки еще помнили, как он раньше открывал такие замки простым гвоздем. Несколько секунд — и замок открыт. Гедеминов быстро проскользнул внутрь и посветил фонариком. Затем открыл несколько окон, и задернул занавески. В одно из них выпрыгнул, закрыл за собой, палисадником прокрался к входной двери и накинул замок. Разломал колбасу на куски и разбросал их вокруг сарая, чтобы собака, как только Попов ее отпустит, искала подольше. Потом стал ждать недалеко от калитки. Сидеть пришлось долго. Пропели первые петухи, и наконец Гедеминов увидел движущиеся к дому фигуры. Одна, пониже — Попова, другая — крупного мужика. «Какого здорового нашел», — подумал Гедеминов, осторожно прокрался за угол дома и запрыгнул в окно. В передней, рядом с кухней, стояла вешалка, прикрытая ситцевой занавеской до полу. Кухня отсюда не просматривалась, но он знал, что они свет зажигать не будут — луна достаточно хорошо светит, зато уж слышно будет все. Он просто хотел все знать. Но не дай Бог, если кто–то из них захочет проверить, нет ли кого за занавеской, — думал он.
Зашли. Попов сказал:
— Все, можно не шептаться. Света я не зажгу. Мало ли кому сегодня не спится. Иди сюда, на кухню. Здесь и так светло, как днем.
— Как у нас в Карелии в белые ночи, — сказал мужчина басом.
Попов что–то положил на стол.
— Ешь. Выпивки пока не будет. Сделаешь дело, тогда и выпьешь. И надо обговорить все хорошенько. Ты ешь и слушай. До утра уже недолго осталось. Пока обговорим, рассвет наступит. И не вздумай удрать. Тебя, крупного, стриженого, все равно найдут. Дело сделаешь — и свободен. Завтра к пяти часам дня придешь к фабрике…
— Как?! Днем!?
— Да тебя здесь не ищут. Там нет домов, одни посадки. Подойдешь к забору с восточной стороны. Этот сапожник, после смены, идет на свою стройку одной и той же тропинкой в сторону болот. Там трава в человеческий рост. Но тропинку он протоптал. Росточка он выше среднего, не худой и не полный. Конечно, меньше тебя, но не надейся легко его одолеть, хотя он и мой ровесник.
— Ну, с таким–то я слажу, — засмеялся незнакомец.
— Не сладишь. Я уверен, он такой мастер, что без ножа не ходит. И дерется, как дьявол. Я тебя запугивать не хочу, но хромаю я из–за него. Конными на лошадях дрались. Лагерное начальство так хотело. Не мог я его одолеть, как ни старался. Думал, по–другому покончу с ним, а меня предупредили, чтобы и волоска с его головы не упало. Начальству он нужен был. А теперь он на меня охотится. Не я его, так он меня.
— А как его зовут? — настороженно спросил незнакомец.