Попов вспомнил, что начальник ждет его, ухмыльнулся и подумал: «Пусть потрусит, контра, меня ожидаючи. А потом на князя недобитого посмотрю. Да, сапоги! Мне же в Москву с отчетом возвращаться. Тут новые сапоги как раз пригодятся».
* * *
Поздно вечером начальник лагеря привел Попова к Александру в мастерскую. Попов оглядел мастерскую, готовое холодное оружие, мебель и спросил:
— А где ты всему этому научился?
— Да здесь и научился, — спокойно ответил Александр.
— Значит, заключение тебе на пользу пошло? — засмеялся Попов.
— Мне — да. А вам бы нет, — парировал Александр.
— Сколько часов в день работаешь?
— Часов 18. Жадный я до работы, — пристально смотрел Александр на Попова. В глазах его было презрение.
— Ну–ну, — поймал Попов взгляд князя и спросил: «А за сколько сапоги мне приличные сошьешь?»
— А за сколько надо?
— Три дня у меня здесь инспекционная проверка. День прошел, еще два осталось.
— Хорошо. Помойте сапоги, я мерку сниму.
— А может, я разуюсь, а ты с ноги снимешь мерку?
— Он, видите ли, от рождения брезгливый, сами знаете, товарищ инспектор, какие эти князья, но мастер он — будь здоров. Извольте в баньку сходить со мной. У меня и березовые венички есть… А потом придем, мерку снимем… И выпить, и поесть найдется. Сейчас поросеночка зарежем, курочек… — заискивал начальник.
— Хорошо, — согласился Попов, искоса наблюдая, как работал заключенный.
Начальство вышло за дверь. А Александр подумал: «Странные рожи у этих красных командиров, прямо как у уголовников».
И он вдруг узнал в Попове того мальчишку красноармейца, с которым он встретился в гражданскую войну. Да, это точно пьяница Толян! Интересно, сколько зла он еще принес людям? Тут он вспомнил рассказ Толяна, как тот утопил своих сверстников из зависти и ненависти.
Чуть позже солдат принес начищенные сапоги Попова.
— Они сами в баньке, значит, — сказал он.
Александр взялся за работу, и за сутки сапоги были готовы. Только странным ему показалось, что никто — ни Санька, ни Володька, ни даже их мать — ни разу к нему не зашли. Еду казенную солдат приносил и молча уходил. «Что–то недоброе происходит», — понял князь и ждал.
Попов пришел пьяный в сопровождении начальника, который, наоборот, был трезв и как–то сник. Он явно заискивал перед Поповым, помогая тому натягивать новые сапоги.
— Не жмут? — спросил он инспектора.
— Хороши, спасибо. Я в долгу не останусь, — ухмыльнулся Попов и повернулся к начальнику. — Какой рапорт написать начальству? Хороший?
— Ну, конечно, Анатолий Севастьянович. Разве мы вас плохо принимали?
— Нет, приняли хорошо, — растягивая слова, ответил Попов, а потом добавил: — Вот ты, князь, сапоги мне пошил. Обул вроде меня. И я тебя «обул». В бане бабонька, ох аппетитная, мне спинку веником… Потом я ее… Понимаешь, о ком говорю? На руках вынес ее из бани… Бабам, знаешь, какой буйвол нужен? Я ее там уходил…
В глазах Александра появился стальной блеск. Левая рука потянулась к сапожному ножу. Он все понял. Еще секунда… Но начальник бросился к нему и повис на руке.
— Миленький, не погуби. Бабе ничего не сделалось, — лихорадочно шептал он на ухо Александру, затем повернулся к Попову. — Анатолий Севастьянович, пойдемте. Сапоги вы взяли хорошие, идемте выпьем…
Прикрывая собой Попова, начальник торопился к выходу, оставив Александра в ярости. Это напомнило ему, что его гражданская война еще не окончилась.
На следующий день, когда уехал Попов, охранник пришел с горькой вестью: дочка начальника повесилась, и принес записку от нее.
«Сашенька, дорогой, — писала Санька. — Он вынудил меня пойти с ним в баню. Грозился расстрелом тебе, отцу, матери и Володьке. Он на все способен. Беги, если сможешь. И прости меня. Я тебя любила. Прощай. Саня».
На похороны его не позвали, и никто из Санькиных родных Александра не навещал. Только охранник снова принес записку, уже от Володьки. Записка была на немецком: «Дядя Саша, ты знаешь о нашем горе. Отец боится за меня и запретил к тебе временно ходить. Записку уничтожь. На воле такое творится! Всех сажают как изменников Родины. Только и ждут люди доноса. Маршалов объявили изменниками. Все. Пришлю весточку, если что. Володька».
Через несколько дней Александра вызвали на допрос. За ним пришел незнакомый конвоир.
— Что еще случилось? — спросил угрюмо Александр.
— Не велено разговаривать. У нас новый начальник теперь, — и шепнул, — начальник с женой и сыном арестованы за измену Родине. И вам плохо будет.
«Это Попов! — догадался Александр. — Ладно. Жив останусь — расквитаемся».
На допрос он пришел совершенно спокойным. Допрашивала его «тройка», и она же судила. Александр взвешивал каждое слово. Он боялся чем–нибудь навредить Санькиной семье.
— Сам все расскажешь, Гедеминов, или нам найти средство развязать тебе язык? — спросил угрожающе чекист.
— Сам расскажу, — ответил Александр, — все, что знаю.
— Так какие сведения и кому передавал за границу?