— Зарплата слишком мала, — вздохнул князь, — приходится много работать. — Но тут же выпрямился и сказал: — Ничего, я знаю, что самая темная ночь бывает перед рассветом, и верю, все наладится.
Адель обратилась к профессору:
— Вы не могли бы порекомендовать нам кормилицу? Для нас очень важно, чтобы она была доброй и аккуратной. — И, вздохнув, добавила: — Я ей заранее завидую. Завидую и ревную к сыну. Но как по–другому вырастит его Александр? Он все время работает.
— Да, есть такая, — ответил профессор. — Месяца два назад я принимал роды у одной молодой бабы. Не знаю, кто отец ребенка, но она здорова. Я тщательно проверил ее анализы. Потому что уже тогда подумал о вас. Она живет в одном бараке с вами, князь Александр. Вам просто надо помочь ей поменять комнату с соседом, ну и дверь пробить между вами, чтобы она могла приносить вам сына. Все не так плохо, вспомните, было хуже…
— Надеюсь, я буду крестным отцом? — спросил граф Петр и повернулся к княжне Мари, которая сидела напротив него: — А вы? Вы будете крестной матерью?
— Ну конечно же, — с нежностью посмотрела княжна на графа. Кажется он готов был признаться ей в любви, она это чувствовала. И это предложение, по поводу крещения маленького князя, было его своеобразным объяснением в любви. Княжна все же верила, что когда они освободятся, граф решится сделать ей предложение. Но когда наконец наступит этот день? — вздохнула она.
— А я, как только освобожусь, сразу поеду за драгоценностями, и мы, князь Александр, заживем, — размечтался вслух Эдуард.
Князь Александр молчал. Все ждали протоиерея, который должен был окрестить наследника Гедеминовых. Адель наклонилась над сыном и прошептала: «Маленький мой, где–то сестричка твоя Эрика без мамы. Ей уже десять лет. Она найдется, я верю». Но слезы сами полились из ее глаз. Она нагнулась над колыбелью, чтобы муж не увидел слез. Но он подошел, обнял ее за плечи, посмотрел на драгоценный маленький комочек и засмеялся.
На следующий день после крестин случились некоторые перемены к лучшему. Гедеминову привезли заготовки для мечей, сабель, кортиков. Ему также доставили хорошую кожу для ножен. Но теперь он поставил встречное условие, сказав: «Я работаю без обеда, мне нужен паек — и хороший, как раньше. У меня должны быть силы для работы». К его удивлению, начальник лагеря охотно пошел ему навстречу. Его снова снабдили дефицитными продуктами. И он понял — темная ночь заканчивалась. В его жизни пусть едва, но уже брезжил рассвет.
* * *
Плохо ли, хорошо ли, но следующий трудный год тоже прошел. Маленький наследник Гедеминовых, к большой радости отца, затопал ножками. Это случилось как раз тогда, когда Гедеминов вспомнил о своем старшем сыне, который растет у Невельской. «И если война их пощадила ему сейчас десять лет», — думал он, и у него появилось острое желание увидеть его.
Гедеминов еще работал, полагая, что сын уже спит, когда молодая кормилица Клавдия открыла дверь его комнаты. Не поднимая головы, он сдержанно спросил ей: «Сколько раз я говорил вам, что прежде чем войти, нужно стучаться?»
— А сын пришел к вам, потому и без стука, — ответила Клавдия.
— И сын, и жена будут стучаться, потому что это рабочий кабинет, — ответил он, все еще не глядя на кормилицу, и тут до него дошел смысл ее слов «Сын пришел». Сердце Гедеминова радостно забилось: «Пошел, пошел сынок!»
Клавдия поставила ребенка на пол. Гедеминов подошел поближе и протянул руки. Малыш, смеясь, сделал в его сторону три быстрых шага, и тут же отец подхватил его на руки. Он не хотел перед кормилицей показывать своей любви к сыну и сказал ей: «Клава, вы идите. Я принесу его через полчаса».
Клавдия неохотно вышла в свою комнату. От обиды она чуть не плакала. «Сухарь! Бессердечный! — ругала она Гедеминова. Я ращу его сына, и я, а не его жена была рядом с ним целый год. А он будто не видит этого? Чурбан бесчувственный!» — Она взяла на руки свою дочь, игравшую на полу, и понесла ее в кроватку. Через полчаса, слегка постучав в дверь, отец принес ребенка. Клава уложила уже сонного малыша в постель и решила ближе к ночи прийти к Гедеминову, как баба к мужику. Она подумала: «Как же, прогонит он меня, если я к нему в ночной рубашке приду. Лягу рядом и скажу: «Все! Люблю я тебя, проклятого. Больше нет мочи терпеть. Бери меня. Греха не будет, я сама пришла»».
Сколько раз он, забирая у нее ребенка, касался ее рук, будто обжигая их током. Теперь, когда она отняла малыша от груди, вот–вот ему наймут старую няню, и она Клавдия потеряет и ребенка, к которому душой приросла, и главное — его отца. Она долго ждала, когда за дверью задуют свечи. Но Гедеминов все не ложился. Потом решилась и пошла, как на костер. Она открыла дверь, вошла к нему и растерянно сказала: