— Что за притча такая! — печально покачал головой Строганов. — Придётся Ермаку поклониться.
— Твоя хозяйская власть, — недовольно сказала Антиповна.
— Что же иначе поделаешь…
— Твоя воля, говорю, батюшка Семён Аникич, — повторила старуха.
На губах лежавшей с закрытыми глазами больной промелькнула при этом довольная улыбка. Она открыла глаза и посмотрела на сидевшего у изголовья дядю.
— Что, Аксюшенька, что, моя касаточка?.. Что с тобой?
— И сама не знаю, дядя, что такое попритчилось. Головой не могу пошевелить, — ответила больная.
Она хотела было повернуться в сторону Семёна Иоаникиевича, но тот остановил её:
— А ты, коли не можешь, и не двигайся… Лежи себе…
Больная осталась в прежней позе.
— Вот что, касаточка, надо тебя показать знахарю…
— Твоя воля, дядюшка, — прошептала Ксения Яковлевна.
— Берётся тут один молодец помочь тебе, говорит, что знает всякие наговоры и травы целебные… Може, и хвастает, може, и правду говорит… Хочу попытать. Как ты думаешь?..
— Кто он? Откуда? — спросила больная.
— Здешний, наш… Ермак Тимофеевич. Видела, чай…
— Видела, — чуть слышно, скорее движением губ, нежели голосом, сказала больная.
Она сделала над собою неимоверное усилие, чтобы побороть охватившее её волнение.
— Он самый и есть… Так позвать его?..
— Твоя воля, дядюшка…
Ксения Яковлевна снова закрыла глаза.
Старик Строганов любовно посмотрел на лежавшую с закрытыми глазами девушку и неслышными шагами вышел из опочивальни.
Вернувшись в свою горницу, он сел за стол и глубоко задумался. «Ну как не осилить и Ермаку болести-то?.. Умрёт она, — неслось в его голове, и при этой роковой мысли холодный пот выступил на его лбу. Да неужели Господь посетит таким несчастием! Смилуйся, Боже мой, смилуйся!»
И старик горячо молился Богу об исцелении своей любимицы. В этом состоянии и застал его вошедший в горницу Ермак Тимофеевич. Старик радостно встретил его, во-первых, как спасителя от дерзких хищников, а во-вторых, как человека, на которого возлагал последнюю надежду в исцелении больной племянницы.
— Ну что, чай, молодцы твои с нехристями управились? — спросил Семён Иоаникиевич.
— Ничего себе, будут помнить, поганые, — ответил Ермак. — Почитай, половину на месте положили.
— А из наших молодцов никто не убит?
— Нет, слава те Христу, двоих маленько поцарапали, да и те на ногах назад пришли…
— Слава тебе, Господи!..
Старик Строганов истово перекрестился на висевшую в углу икону. Ермак Тимофеевич последовал его примеру.
— Оказия тут только случилась… — сказал Ермак.
— Что такое?
— Бабу мы в полон взяли.
— Бабу?
— Да!..
И Ермак Тимофеевич подробно рассказал Семёну Иоаникиевичу всё, что уже известно читателям о захвате на месте битвы женщины, которая назвалась Пимой и Мариулой.
— Кто же она такая?
— Да говорит, что была ещё в детстве вместе с отцом в полон угнана погаными, в жёны её насильно взял один и почти тридцать лет прожила она за Каменным поясом… По видимости, цыганка, но по-нашему говорит…
— А муж её где?
— Убит… Это тот самый и был, который хотел поджечь хворост под острогом, да я подоспел и схватил его за шиворот…
— Он был уже около острога?.. — с любопытством спросил Строганов.
— Да. Один был подослан, остальные версты за две в лощине скрывались. Как только бы острог загорелся, они по этому знаку двинулись бы на усадьбу… Мне под ножом всё это татарин и рассказал… Мы его прикончили и двинулись на нехристей. Случай спас…
— Действительно, Божий перст…
— Никогда я не выхожу к ночи из избы, а тут что-то потянуло…
Ермак Тимофеевич, конечно, не сказал, что именно потянуло его в эту ночь к хоромам Строгановых.
— А где же ваша полонянка? — спросил Семён Иоаникиевич.
— Да в посёлке у нас пока.
— Пришли её во двор, место найдётся и работу дадим. Я прикажу…
— Это ладней будет, а то на что нам, в казацком быту, да баба, — сказал Ермак.
Наступило молчание. Ермак Тимофеевич приподнялся было с лавки, но Семён Иоаникиевич остановил его:
— Постой, Ермак Тимофеевич, дело у меня к тебе есть…
— Твой слуга, Семён Аникич… Что прикажешь?
— Просить тебя хочу.
— Это всё едино… Что такое?
— Да насчёт племянницы…
— Всё недужится?
— Совсем извелась девка… Ни Антиповна, ни я ума не приложим, что с нею приключилось.
— Огневица, может?
— Нет, не горит и зноба нет.
— Что же с ней?..
— Не знаем! Сегодня и не вставала с постели. Лежит…
— Слаба?
— Слабёхонька. Головы от изголовья поднять не под силу.
— Ишь как хворь-то осилила, — сказал Ермак Тимофеевич, с трудом удерживаясь скрыть готовую появиться на его губах улыбку.
— Извелась, совсем извелась девка.
— Жаль, жаль.
— Жалеть-то мало, а ты помоги, Ермак Тимофеевич.
— Поглядеть надо больную-то, — задумчиво произнёс он и с тревогой посмотрел на Семёна Иоаникиевича.
— Вестимо, незаглазно же пользовать… Можно и сейчас подойти к ней.
— Погоди, Семён Аникич, торопиться некуда.
— Так сам, чай, знаешь пословицу: поспешишь — людей насмешишь.
— Ну, как знаешь…
— Я пойду подумаю, травок отберу подходящих и через час приду сюда, тогда веди меня к больной. Да и её приготовить надо, а сразу-то испугается, может худо быть…
