— И здорова, может быть, и занедужится ей может, это как ты скажешь, Ермак Тимофеевич… Затем я пришла, поспросить… Да что же ты, добрый молодец, меня на ногах держишь? Я и так пристала, сюда бежавши. Сядь-ка. И я присяду…
— Садись, садись… — спохватился Ермак Тимофеевич.
— Так как же нам с Ксенией Яковлевной быть-то, добрый молодец? — спросила Домаша.
— Да пусть ей ещё понедужится с недельку-другую, то-де лучше, то хуже, — отвечал Ермак.
— Ин будь по-твоему, недужится так недужится. И это можно, я так ей и передам…
— Передай, девушка, возьми в труд… Я по крайности хоть каждый день увижу её, а может, улучу минутку и словом перемолвиться. Да и Семён Аникич увидит, что хворь-то долгая, больше будет благодарен, коли вылечу. Говорил он мне, что на сердце она жалится, а мне сказать ей совестно, пусть так всё на сердце и жалится…
— А ты лечить ей сердце-то и примешься?.. — с усмешкой спросила Домаша.
— Постараюсь…
— Уж ты вылечишь, таковский!..
— А у меня к тебе просьбица… — начал Ермак Тимофеевич, сняв с мизинца кольцо, оставленное им себе при разделе добычи.
— Что это? Колечко? — спросила Домаша.
— Да. Прими в труд, передай Ксении Яковлевне, от Ермака-де, ратная добыча, шлёт от любящего сердца.
Девушка нерешительно взяла кольцо.
— Изволь, добрый молодец, только носить-то его нельзя будет… Увидит Антиповна, она у нас глазастая, Семён Аникич, да и братцы, пойдут спросы да расспросы, беда выйти может…
— Пусть спрячет куда ни на есть, может, на минуту и наденет на пальчик свой.
— К чему тогда и кольцо от милого друга, коли не носить его…
— Так-то оно так, да что же делать-то…
— А ты послушай, добрый молодец, девичьего разума…
— Изволь, послушаю…
— На сердце Ксения Яковлевна будет жалиться, так ты скажи Семёну Аникичу, что есть у тебя кольцо наговорённое, от сердца-то помогает, дозвольте-де носить Ксении Яковлевне… Он в тебя верит, поверит и тому… Тогда она его и будет носить въявь, на народе, и тебе и ей много приятнее…
— И то, девушка… Какая же ты умница! — воскликнул восхищенный предложением Домаши Ермак Тимофеевич.
— Какая уродилась, такой и бери… Так ты спрячь кольцо-то, сам не носи, не ровен час, приметят, что твоё кольцо. Может, и приметили… Ишь, вырядился, — насмешливо сказала Домаша.
— Вряд ли приметили…
— Да так и сделай, как я говорила.
— Так в точку сделаю, а ты всё же Ксению Яковлевну-то упряди…
— Без тебя знаю это…
— Уж не ведаю, как и благодарить тебя.
— А вот будешь мужем нашей хозяюшки, так не оставь нас с Яковом своею хозяйской милостью, — улыбнулась Домаша.
— Не может статься этого! — печально сказал Ермак. — Но и так Яков мне всегда первым другом будет, да и тебе, девушка, по гроб не забуду твоей услуги…
Он произнёс всё это таким печальным тоном, что Домаше стало его жаль.
— А ты не кручинься раньше времени, добрый молодец. Всё, быть может, наладится. Ведь не думал же ты, не гадал в светлицу-то попасть к хозяюшке, а Бог привёл, и вхож стал… Так и дальше, не ведаешь иной раз, как всё устроится…
— Спасибо на добром слове, девушка, — сказал Ермак.
Домаша встала.
— Ан мне пора, прощенья просим… Завтра увидимся.
Домаша вышла из избы. Ермак последовал за нею и долго стоял у крыльца, смотря вслед убегавшей девушке.
Слова Домаши сбылись как по писаному.
К посещениям Ермака Тимофеевича светлицы Ксении Яковлевны действительно привыкли. Семён Иоаникиевич перестал сопровождать его, а Антиповна иной раз и отлучалась в рукодельную, посылая к молодой Строгановой Домашу, успевшую уверить её, что она терпеть не может Ермака.
При Домаше молодые люди были всё равно что вдвоём, успевали вдосталь наговориться и даже изредка обменяться поцелуем.
На руке Ксении Яковлевны блестело кольцо Ермака, как «наговорённое» от сердца. Молодая Строганова быстро поправлялась от «болезни», хотя не переставала порой жаловаться на слабость и головную боль. Знахарь ещё был нужен. И он теперь посещал свою больную ежедневно.
Но Ермак Тимофеевич хорошо знал русскую пословицу, гласящую: «как верёвку ни вить, а всё концу быть» и со страхом и надеждою ожидал этого конца. Они решили с Ксенией Яковлевной переговорить с Семёном Иоаникиевичем, причём Ермак Тимофеевич сообщил девушке, что её дядя обещал наградить его всем, чего он пожелает.
— Вот и попрошу у него в награду… тебя, — сказал Ермак.
— Он, чай, и не думает и не гадает о такой просьбе, — заметила Ксения Яковлевна.
— А мне-то что? — сказал Ермак. — Я ему и надысь сказал: «Не давши слова — крепись, а давши — держись»…
— Попытать можно, — согласилась Строганова.
— Я на днях попытаю…
— Боязно. А разлучат нас?.. Что тогда?
— Надо один конец сделать! — говорил Ермак Тимофеевич. Но, несмотря на эту решительную фразу, он всё-таки со дня на день откладывал объяснение со стариком Строгановым. Сколько раз при свидании он уж решался заговорить, но ему тоже, как и Ксении Яковлевне, вдруг становилось «боязно». Как посмотрит на эти речи ласковый, приветливый, души не чающий в нём старик? А вдруг поступит круто, запрет свою племянницу, а ему скажет: «Добрый молодец, вот Бог, а вот и порог!» Что тогда?
