— Зачем думать о гибели? Может, всё и уладится, — поглядев на Ермака, сказал Строганов. Он и сам не верил в благополучный исход челобитья, да и даже при благополучном исходе ему не улыбалась свадьба племянницы с атаманом разбойников.
Купец Строганов хитрил, не догадываясь, что Ермак Тимофеевич хорошо распознал эту хитрость.
— Только если царь меня помилует, а уж я заслужу это, чур назад, Семён Аникич, не пятиться, а весёлым пирком да за свадебку.
— А у вас это с Аксиньей уже сговорено? — вместо ответа спросил Строганов.
— Есть тот грех, — тихо ответил Ермак Тимофеевич, — урывками да поладили… Коли хотел начать речь со мной о ней, сам, значит, смекнул, что полонила меня девушка, а я уж как люблю её, жизни не хватит рассказать любовь эту.
— Вот оно что!
— Так, значит, так, Семён Аникич, всё как укажешь я сделаю, из твоей воли не выйду и ты назад не пяться… Сам обещал намедни наградить меня, чем я захочу, только за то, что я вылечил твою племянницу. Вот и требую награды. Отдай её мне, коли царь помилует меня.
— Да ведь не ведал я тогда, о чём твоя речь была.
— Это всё едино.
— Не то разумел я, думал о казне речь идёт, — заметил Семён Иоаникиевич.
— Мало ты знал меня, да я и сказал тебе тогда же, что до казны не жаден, — ответил Ермак Тимофеевич.
— Так-то так, да невдомёк мне тогда было… Я до вчерашнего дня ничего не подозревал; вчера только Максим надоумил…
— Что же он говорил?
— Он-то, молод он, зелен, говорил, известно, несуразное, — уклончиво отвечал старик Строганов.
Ермак Тимофеевич не настаивал на подробностях — он понял, что брат любимой им девушки на его стороне, и считал это не только добрым предзнаменованием, но и половиной дела. Он озабоченно вздохнул.
— Так как же, Семён Иоаникиевич? — спросил он после небольшой паузы.
— Ин будь по-твоему… Коли помилует царь — твоя Аксюша…
— Благодетель! — вскочил Ермак Тимофеевич и, схватив руку старика, крепко поцеловал её.
— Что ты! Ошалел? Поп я, что ли, что ты мою руку лижешь!.. Садись, уговор ещё есть.
— Уговор? — упавшим голосом повторил Ермак и покорно сел на своё место.
— Да, уговор.
— Какой же?
— До царского решения уж ты ни в светлицу, ни в хоромы ни ногой. А в поход собирайся, когда захочешь. Понадоблюсь я тебе, то знать дашь, к тебе зайду, в твоей избе потолкуем… Согласен?
— Да как же мне не согласиться-то? Твоя здесь воля, а не моя.
— А коли моя, так я её и высказал. А в поход когда же?
— Да надо молодцов назад моих подождать, что пошли на Вагулия. С половиной-то за Каменный пояс нечего соваться…
— Так-так, ишь ты напасть какая! А когда они вернуться могут?
— Как это сказать, должны бы вскорости, а Бог их ведает…
— Оказия!.. — задумчиво произнёс Семён Иоаникиевич.
— Так мне и вовсе в светлицу не ходить? — спросил Ермак Тимофеевич. Голос его дрогнул.
— Нет, уж не ходи. Антиповна сегодня мне сказала, здорова Аксюша, только на сердце жалуется. Ну да это пустое…
— Слушаю, — глухим голосом произнёс Ермак Тимофеевич.
— А я, как только ты пойдёшь в поход с молодцами, пошлю царю челобитную, — успокоил его Семён Иоаникиевич.
Ермак встал.
— Прощенья просим, — поклонился он.
Встал и Строганов.
— До свидания… Уж ты прости меня, добрый молодец, что боль тебе причинил сердечными речами моими. Сам, чай, понимаешь, одна у меня она, племянница-то…
— В чём же ты виноват передо мною, Семён Аникич? Дело понятное… Я похуже ожидал за мои речи несуразные, — отвечал Ермак Тимофеевич.
— Умные речи приятно и слушать, — заметил Строганов.
Ермак вторично поклонился ему и вышел.
Отойдя подальше от двора, он оглянулся на хоромы строгановские прощальным взглядом. На глазах его блестели слёзы. На окна светлицы Ксении Яковлевны он взглянуть не решился.
А между тем молодая Строганова вместе с Домашей неотводно смотрели в окно. Они видели, как Ермак Тимофеевич вышел из избы и направился в усадьбу.
Ксения Яковлевна стала с нетерпением ждать его появления в светлице. Но время шло, а Ермак Тимофеевич не появлялся.
— Куда же это он запропастился? — тревожно спросила девушка Домашу.
— А може, Семён Аникич его задержал, с ним беседует…
— Да, кажись, он эти дни прямо сюда ходил.
— Ходить-то ходил, да день на день не приходится. Может, сегодня позвали его к Семёну Аникичу.
— Что-то сердце у меня не на месте…
— С чего бы?
— Чует беду…
— Перестань, какая беда такая!..
— А если он говорить стал с дядюшкой?
— А разве хотел он?..
— Да, баял что-то такое, только, кажись, не собирался так скоро…
— Да и зачем спешить? Не горит под вами…
А Ермак всё не шёл. Девушки в волнении ходили по комнате, заглянули в рукодельную. Там шла обычная работа и на своём обычном месте сидела Антиповна.
Ксения Яковлевна и Домаша вернулись в горницу и снова подошли к окну.
— Он уходит! Что это значит? — воскликнула Ксения Яковлевна и побледнела.
Ермак действительно приближался к своей избе с низко опущенной головою.
— И не глядит сюда, — голосом, полным отчаяния, тихо сказала девушка.
— И впрямь не стряслось ли чего? — задумчиво произнесла Домаша.
Не успела она это сказать, как Ксения Яковлевна вскрикнула и без чувств упала на пол. В светлице поднялся переполох.
