Все сенные девушки, сидевшие за пяльцами, насторожились, вслушиваясь в этот разговор, и, конечно, вскоре разнесли новость по усадьбе.
— Няня, милая, — говорила между тем Ксения Яковлевна, — я хочу видеть мать Домаши. Можно ей прийти сюда?
— Это ещё зачем?
— Я тоже погадать хочу…
— Пустое всё, — нехотя произнесла Антиповна.
— Пусть пустое, няня, всё веселее будет, нового человека увижу. Скучно мне.
— От безделья тебе скучно.
— Что же мне делать, коли не работается…
— Принудить себя должна.
— Я с завтрашнего дня прилежно буду работать, а сегодня дозволь мне позвать Мариулу… Милая нянечка!
И Ксения Яковлевна бросилась на шею своей старой няньке и стала целовать её.
— Погоди, оставь, задушишь меня, старую… — голосом, полным блаженства, заговорила старуха. — Ну, ин будь по-твоему, зови…
— Иди, Домаша, за матерью! — тотчас распорядилась Ксения Яковлевна и ушла в свою горницу.
Домаша между тем, стрелой перебежав двор, застала свою мать уже принарядившеюся в чистую сорочку и сарафан.
— Пойдём, матушка, в хоромы. Мы сказались Антиповне, она дозволила. Ты приоделась, матушка, значит, знала, что я сейчас приду за тобой?
— Знала.
— Почему?
— Много будешь знать, скоро состаришься… Ужели тебе хочется быть такой же старой, как твоя мать? — отшутилась Мариула. — Пойдём.
Они вошли в хоромы.
— Вот, Ксения Яковлевна, твоя слуга Мариула, моя богоданная матушка, — сказала Домаша.
Мариула низко поклонилась молодой Строгановой.
— Здравствуй, Мариула, — ласково сказала та. — Я очень рада, что у моей Домаши нашлась матушка…
— Благодарствую, Ксения Яковлевна, на добром слове, — снова низко поклонилась Мариула.
— Погадай мне, Мариулушка! — робко сказала Ксения Яковлевна после довольно продолжительного молчания.
— И чего тебе гадать, Ксения Яковлевна, всё уже разгадано, — начала Мариула, пристально вглядываясь с лицо девушки. — Вот вижу я, твой жених обручённый невредим стоит, а кругом него люди валяются, кровь льётся, стрелы летают, пули свищут, а он молодецким взмахом косит нечисть поганую, о тебе свою думушку думая, поскорее бы управиться да вернуться к своей голубке сизой… А вот он в венце стоит, в венце княжеском, а вот… — Цыганка вдруг оборвала речь и, изменив тон, добавила: — Всё хорошо, всё исполнится, дадите вы клятву перед алтарём нерушимую и никогда её не нарушите… О чём же гадать тебе, Ксения Яковлевна?
Молодая Строганова хорошо поняла, что Мариула говорит то, что «провидит», что в этом и состоит гаданье, и жадно ловила её слова. К счастью, она не заметила перерыва в этой речи.
— Спасибо тебе, Мариулушка, коли правду сказала, а коли выдумала, спасибо за то, что утешила…
— Зачем выдумывать? Сказала всю правду-истину…
— Ещё раз спасибо… Чем одарить тебя?
— Зачем дарить?.. И так много довольны твоею милостью, сыты, обуты, одеты, в тепле живём, — встала и поклонилась в пояс Мариула.
— А скоро всё это сбудется, о чём говорила ты? — спросила Строганова.
— Того уж не умею сказать, касаточка, должно, недолго протянется, — отвечала цыганка.
Она вдруг стала пристально вглядываться в лицо своей дочери.
— Вот её суженый, в дороге уж…
— Яков? — спросила Ксения Яковлевна.
— Звать я не знаю как, чернявый такой, из себя видный, скачет во весь опор, торопится… — продолжала Мариула, не спуская глаз с лица Домаши.
— Слышишь, Домаша? — окликнула её Ксения Яковлевна.
Ответа не последовало. Девушка сидела как заворожённая.
— Не замай её, — заметила Мариула, — она сама видит всё то, что говорю я… Видимо, от меня она этот дар унаследовала.
— Да неужели! — воскликнула молодая Строганова.
— Верное слово, — подтвердила Мариула и отвела свой взгляд от лица дочери.
Не прошло и минуты, как Домаша облегчённо вздохнула и сказала:
— На самом деле Яков-то торопится… Я его видела.
— Как видела? — дивилась Ксения Яковлевна.
— Да странно как-то… Точно вздремнулось мне и сон привиделся, скачет он во весь опор по дороге… Только и всего.
Ксения Яковлевна со страхом посмотрела на Мариулу.
— Прощенья просим, — низко поклонилась она и вышла так быстро, что Ксения Яковлевна не успела сказать ей, чтобы она приходила в другой раз.
Девушки остались вдвоём и несколько минут смотрели с недоумением друг на друга. Ксения Яковлевна была поражена последним видением Домаши, вызванным на её глазах, а Домаша не понимала удивлённо-испуганного выражения лица своей хозяйки. Первою её мыслью было то, что Ксения Яковлевна заметила, наверно, в предсказании Мариулы недосказанное, а потому встревожилась. Но Строганова рассеяла эти опасения.
— Знаешь ли, что ты спала, Домаша?
— Мне вздремнулося, так вдруг, — ответила та.
— Да нет же, при мне всё это было! Это Мариула заставила тебя видеть всё то, что видела сама. Знаешь, она колдунья!
Последние слова Ксения Яковлевна сказала шёпотом.
— И что ты, Ксения Яковлевна, крест у неё на груди, а в горенке иконы, и перед ними лампада теплится.
— Правда?
— Как перед истинным…
— Невдомёк мне тогда, что это деется…
— Просто провидица, — решила Домаша.
— Дивны дела твои, Господи! — воскликнула Строганова и истово перекрестилась на икону. Домаша последовала её примеру.
