– Э, два сапога пара, – отвечал старый цыган, цыгане рассмеялись. Потому что один сапог, получается, испанский, а другой русский.
И мигом явилась скатерть-самобранка, бутыли с красным крестьянским вином, свежий сыр и даже мамалыга, на десерт, если мамалыга может подаваться на десерт.
Цыгане и Пушкин подняли чаши.
– Что это – романсеро? – спросил Пушкин. – Напев печальный?
– А послушай, – сказал Лорка, – и ты поймешь, что есть цыганский романсеро.
Цыгане мгновенно затихли.
Лорка начал говорить – не читать – романсеро обыденно и даже нехотя:
– Грубо, – сказал Пушкин, но Лорка читал дальше:
Пушкин вскочил, глаза его вспыхнули словно агаты. Лорка, укрощая друга, опустил руку ему на плечо.
Пушкин захлопал в ладоши и закричал:
– Черт, черт его сподобил родиться! И ангел тоже! Ай да Лорка! – Он стал целовать Федерико, а тот отбивался и бормотал: «Дай, дай, доскажу!»
– Пусть допоет, – пыхнув трубкой, повелел старый цыган. – Уважь Федерико. Потом мы уважим тебя, Пушкин.
Лорка замолк. Пушкин онемел. Молчали цыгане. Потом они подняли кружки и выпили до дна.
– Теперь твой черед, русский! – молвил старый цыган.
– Да я, право, в смущении, – залепетал Пушкин. – После сего божественного мадригала…
– Не смущайся, я знаю тебе цену, – сказал Лорка. – Будучи в России, ты умудрился написать об испанках то, негодник, что я не написал про русских девушек…
– Что же я написал, Федерико? Что возмутило тебя?
– Неужто запамятовал? «Она готова хоть в пустыню бежать со мной, презрев молву, хотите знать мою богиню, мою севильскую графиню?… Нет, ни за что не назову!»
Пушкин повинно потупил голову.
– Можно, я прочту не свое, а моего тезки. Вы не пожалеете, – Пушкин встал над костром, – нет, не пожалеете.
И опять цыгане онемели.
– Пушкин, полузадохнувшись, сделал паузу, так его пленяли эти строфы:
Теперь нервно приподнялся Федерико Гарсия Лорка и слушал, опустив изнеможенно лицо.