Есенин горел от охватившего его восторга: он впервые видел перед собой столько людей, сплочённых единой мыслью и волей, и он, Есенин, был среди них. Позабыв о недавнем обыске, махнув рукой на осторожность, он выхватил у Луки Митрофанова пачку листовок, нырнул, как в омут, в гущу толпы. Одним духом прочёл пахнущие типографской краской слова: «Товарищи, рабочие Москвы! В понедельник, 23 сентября, бросайте все заводы, фабрики и мастерские в знак протеста против гонения на рабочую печать... Пусть наш призыв будет сигналом к общему широкому выступлению. Покажем, что мы умеем отстаивать наше дело... что московские рабочие снова выходят на борьбу, на те улицы, на которых раньше реяли красные знамёна и высились баррикады. Вперёд, товарищи, дружнее в одном ряду! Да здравствует стачка протеста! Да здравствует РСДРП! Да здравствует новая революция!»
Есенин без разбора совал эти листки в руки рабочих, в карманы их курток.
— Прочитайте, обязательно, — просил он и пробирался дальше.
Потом он увидел, как старик с седой бородой и седыми лохматыми бровями взобрался на рулон бумаги и неожиданно звучным голосом стал кидать в толпу яростные слова:
— Самодержавие отжило свой век! Но оно добровольно не отдаст своей власти, своего трона. Его надо разрушить, растоптать! Никто этого не сделает, кроме нас самих. Прочь выжидание и нерешительность! Вспомните баррикады пятого года. Вспомните жертвы, понесённые нами в борьбе. Отомстим за наших товарищей! Затишье кончилось, настала пора действовать. Мир содрогнётся, когда русский пролетариат скажет своё решающее слово!
Есенин узнал в старике Агафонова — должно быть, не смог тот усидеть взаперти, примчался сюда, не побоявшись.
В это же время Есенин услышал позади себя другой знакомый голос, приглушённый нетерпением:
— Это Агафонов. Схватить немедля. Станет уходить — стреляйте. Живо!
Двое городовых, багровея от крика, надавливали на людей могучими плечами, ударяли локтями, протискиваясь к бумажному рулону, на котором стоял Агафонов.
— Расступись! — надрывались городовые. — Прочь с дороги!
— Смерть царизму! — захлёбываясь, кидал Агафонов запретные слова. — Время Каляева и Багрова приспело — полетят головы самодержавных сатрапов!
Есенин порывался крикнуть ему, предупредить: «Убегай! Схватят! Скорей убегай!»
Агафонов словно услышал эту негласную мольбу, пропал в людской пучине, плечи сомкнулись плотной, непробойной стеной. Городовым стрелять было не в кого — Агафонов исчез.
— Упустили, рожи... — Полицейский чиновник Фёдоров вытирал платком потный лоб, аккуратные усы его растрепались, придавая облику растерянный и отчаянный вид. Есенин встретился с ним взглядом, сказал с безотчётным торжеством:
— Не удалось, Пётр Степанович!
— А! Господин Есенин. И вы с ними?
— Я здесь служу.
Полицейский чиновник подкрутил усы.
— Удрал, пакостник, в другой раз не уйдёт.
Есенина одолевало мальчишеское озорство.
— Не понимаю я вас, Пётр Степанович. Вы же видите, как нас много, вон какая тьма! А вас всего-то горсточка.
Фёдоров снисходительно улыбнулся: уж больно приятное было лицо у этого парня — дурашливое и почти счастливое.
— Нас немного, но на нашей стороне закон, вас много, а творите беззаконие.
— Вы не правы, Пётр Степанович, — возразил Есенин, — Закон должен быть на стороне большинства.
Полицейский чиновник поглядел через головы в сторону ворот, и лицо его расцвело.
— Вот вам, господин Есенин, и закон. Взгляните-ка сюда...
Во двор, тесня задние ряды, въезжали верховые, вместе с ними спешно входили солдаты, прокрадывались вдоль забора, охватывая толпу цепью.
Кто-то испуганным голосом закричал:
— Каратели! Казаки!
В пронзительной тишине взвились выкрики, то насмешливые, то сердитые:
— Добро пожаловать! Давно не видались!
— Стаскивай их с лошадей! Вали под копыта!.. Офицер, сытый, с красивыми глазами навыкате, удерживал фыркающую пеной рыжую лошадь.
— Прошу всех разойтись! — брезгливо крикнул он, привставая на стременах; холёные усы шевелились от ветра, из-под усов сверкнул недобрый оскал зубов. — Не доводите до греха! Вы знаете, к чему может привести ваше неповиновение!
— Знаем! — отвечали из толпы. — Крови захотелось, давно не пробовали!
— Мы не желаем крови, — отчеканил офицер. — Мы хотим порядка. Поэтому разойдитесь по-хорошему, по-доброму.
— Добреньких ищите в других местах!
На рулон бумаги тяжеловато, непривычно поднялся Сытин, снял шляпу, подождал, когда уляжется волнение, огорчённо произнёс:
— Господа, я прошу вас прекратить митинговать. Зря теряете время. Оно слишком дорого для всех нас. За этот час могла бы выйти в свет не одна сотня книг. Книги нужны не только мне, но и вам, вашим детям, внукам... Идите по своим местам, приступайте к работе.
Из гущи собравшихся крикнули требовательно:
— Иван Дмитриевич, пускай офицер выведет со двора конных! Мы не приступим к работе под угрозой штыков!
Сытин обратился к офицеру:
— Будьте любезны увести своих солдат. Ваше поведение, господин офицер, по меньшей мере неразумно. Незачем являться с войском к мирным людям. Уезжайте.
