Все разом подхватывают, кто во что горазд. В дверях, в открытых окнах и сенях набились односельчане — поглядеть, как повелось в деревнях, на чужое веселье, поглазеть на знаменитого земляка, послушать всякие новости.
Отец, больше опьянев от радости встречи, чем от самогонки, пытается перекричать застолье:
— Сергуха! Сынок ты мой родимый! Кровинушка моя!.. Мать! Татьяна! Глянь, какой он у нас… вылитый мериканец!
— Отстань! — отмахнулась мать. — Некогда мне, не успеваю подавать! Как из голодного края все! Картошки, огурцов соленых не едали…
Слегка захмелевший Есенин снисходительно улыбался, глядя на отца и мать. Он согласно кивал, если его о чем-то спрашивали, одновременно подпевая песню. Изредка он поглядывал на девушку, сидящую рядом с Иваном Приблудным. Это была та самая, что шла за ним на сенокосе. Теперь она была в кофте вишневого цвета, облегавшей плечи и грудь, а талия, стянутая поясом черной юбки, была удивительно тонкой. Она скромно сидела, ловя каждый взгляд Есенина, смущенно теребя длинную косу. Когда их взгляды встречались, девка хмурилась, и щеки заливались румянцем.
— Чья такая? — не выдержал и шепотом спросил сестру Есенин, теряясь в догадках.
— Наташка Сурова, — наклонясь к брату, ответила Катя.
— Наташка Сурова? — изумился Сергей. Он вспомнил все. Это ее, Наташку, тетка Пелагея прочила ему в невесты! Вот она, оказывается, какая… Действительно, сама чистота! А глаза наивные и испуганно-доверчивые… как у олененка!
Наташа невнимательно слушала, как подвыпивший Приблудный важничал перед ней: «Это щас я поэтом стал, как Сергей ваш… а был у Буденного… Да! Помню, Перекоп брали… Я впереди всех на тачанке… Д-я-я-е-е-ешь! Уж мы его и так и разэдак!»
— Кого разэдак-то, а? — усмехнулась Наташка.
— Ну… этого… как его? — замялся сбитый неожиданным вопросом Иван.
— Врангеля, Ваня! — подсказал Наседкин, слышавший его похвальбу.
— Врангель! — Наташка прыснула от смеха, прикрыв ладонью рот. — Врешь ты все, Врангель!
— Да нет, правда, был такой барон Врангель. Белыми войсками командовал в Крыму. Иван не врет! Но привирает! — подшучивал над другом Наседкин.
— Привираешь, Ваня! — еще пуще залилась смехом Наташа.
— А хочешь, стихи свои почитаю? — предложил Иван, но, увидев, как Есенин осуждающе покачал головой, осекся: — Потом… Потом почитаю, когда провожать пойду.
— А не боишься? — лукаво спросила Наташка, глядя при этом не на Ивана, а на Есенина, будто ему предлагала проводить себя. — У нас чужаков не любят: могут ноги переломать! — Она улыбнулась Сергею, блеснув белыми зубами, но ее огромные серые глаза с расширенными зрачками оставались серьезными.
Расталкивая столпившихся в дверях баб с ребятишками, тяжело опираясь на суковатую палку, вошел дед:
— Где тут внучек мой? Сергунька где? — щурил он подслеповатые глаза. Его с почтением пропустили к столу.
— Здесь я, дедушка! Давай сюда! — обрадовался Есенин приходу родного деда. — Подвиньтесь, дайте дед сядет!
Когда дед протиснулся между гостями, Есенин налил ему в стакан вина, которого привез с собой в подарок женщинам.
— Выпей, дедуня! Винца сладкого! С приездом!
Дед трясущейся рукой осторожно, чтобы не расплескать, взял стакан и, чокнувшись с внуком, долго цедил вино, медленно запрокидывая голову. Капли вина потекли по его седой бороде. Когда дед поставил пустой стакан и вытер ладонью рот, Есенин поднял свою рюмку и громко произнес:
— За тебя, мой дед! Живи сто лет!.. — и выпил махом.
— Спасибо, внучек, — глаза у деда заслезились. — Да… уж мне девяносто… скоро в гроб! А тебе, Сергуха, чай, тоже много…
— Тридцать скоро… — улыбнулся деду Есенин.
— Ну-ну… Время! — Дед взял соленый огурец и стал жевать беззубым ртом. — Ты, Сергей, не коммунист? — неожиданно строго спросил дед, высасывая рассол из огурца. Есенин опешил от такого вопроса. Он отрицательно помотал головой и, потянувшись через стол, крикнул деду в тугое ухо:
— Нет! Дедуня! Не коммунист! Я сам по себе! Ну их на хрен!
Дед, довольный, затряс головой:
— Гоже, внучек! Гоже! Сестры комсомолками стали… туды их растуды… Хоть удавись! Косы пообрезали… Тьфу, гадость, прости господи.
— Везде сейчас так, — примирительно ответил Сергей, глядя на Катю.
— Да! А вчерась Шурка иконы выбросила… младшая-то, — все более распалялся дед, — Ленина повесила! Креста на колокольне больше нет! Вон, Прошка, — ткнул он пальцем в Прона Оглоблина, который о чем-то яростно спорил с Лабутей, — комиссар хренов, свалил напрочь! Одного, слава богу, крестом энтим пришибло… Наказал Господь!
— Как это… пришибло? — не понял Есенин.
— Прошка залез на колокольню, веревкой крест обвязал… А один тут комсомолец, Демьянкой звали, к седлу другой конец привязал, да сам верхом… Ну, и дернули… Крест свалился, да ентого комсомольца по башке… насмерть! Лошадь, слава богу, жива осталась, бок только оцарапало… Вот какая жись настала, Сергуха! Теперь и Богу помолиться негде! — Дед замотал головой и беззвучно засмеялся. — Я, слышь-ка, потихоньку в лес теперь хожу… осинам молюсь… может, сгодится.