Мы с Соней сразу же выбежали на балкон. Был тёплый, тихий вечер. Большими хлопьями, лениво кружась, падал пушистый снежок. Сквозь него было видно, как у парадного подъезда Илья и два извозчика устанавливали на санки чемоданы. Снизу отчётливо доносились голоса отъезжающих… После того как были размещены на санках чемоданы, Сергей сел на вторые санки. У меня вдруг к горлу подступили спазмы. Не знаю, как теперь мне объяснить тогдашнее моё состояние, но я почему-то вдруг крикнула:
– Прощай, Сергей!
Подняв голову, он вдруг улыбнулся мне по-юношески светлой, застенчивой, милой улыбкой и помахал рукой. Мне стало как-то невыносимо тяжело в опустевшей квартире».
По дороге на вокзал Есенин заехал к Г. Б. Якулову (Садовая-Триумфальная, 2), у которого выпил на посошок, и тут вспомнил о детях. Решил попрощаться с ними. Дочери Тане было в это время семь с половиной лет, но она хорошо запомнила визит отца, так как ей пришлось не раз рассказывать о нём матери, а позднее и тем, кто интересовался жизнью Есенина.
«В этот вечер, – вспоминала Татьяна Сергеевна, – все куда-то ушли, с нами оставалась одна Ольга Георгиевна. В квартире был полумрак, в глубине детской горела лишь настольная лампа, Ольга Георгиевна лечила брату синим светом следы диатеза на руках. В комнате был ещё десятилетний сын одного из работников театра, Коля Буторин; он часто приходил к нам из общежития – поиграть. Я сидела в „карете“ из опрокинутых стульев и изображала барыню. Коля, угрожая пистолетом, „грабил“ меня. Среди наших игрушек был самый настоящий наган. Через тридцать лет я встретила Колю Буторина в Ташкенте, и мы снова с ним всё припомнили.
На звонок побежал открывать Коля и вернулся испуганный:
– Пришёл какой-то дядька, во-от в такой шапке.
Вошедший уже стоял в дверях детской, за его спиной.
Коля видел Есенина раньше и был в том возрасте, когда это имя уже что-то ему говорило. Но он не узнал его. Взрослый человек – наша бонна – тоже его не узнала при тусклом свете, в громоздкой зимней одежде. К тому же все мы давно его не видели. Но главное было в том, что болезнь сильно изменила его лицо. Ольга Георгиевна поднялась навстречу, как взъерошенная клушка:
– Что вам здесь нужно? Кто вы такой?
Есенин прищурился. С этой женщиной он не мог говорить серьёзно и не сказал: „Как же это вы меня не узнали?“
– Я пришёл к своей дочери.
– Здесь нет никакой вашей дочери!
Наконец я его узнала по смеющимся глазам и сама засмеялась. Тогда и Ольга Георгиевна вгляделась в него, успокоилась и вернулась к своему занятию.
Он объяснил, что уезжает в Ленинград, что поехал уже было на вокзал, но вспомнил, что ему надо проститься со своими детьми.
– Мне надо с тобой поговорить, – сказал он и сел, не раздеваясь, прямо на пол, на низенькую ступеньку в дверях.
Таня и Костя Есенины
Я прислонилась к противоположному косяку. Мне стало страшно, и я почти не помню, что он говорил, к тому же его слова казались какими-то лишними, например он спросил: „Знаешь ли ты, кто я тебе?“
Я думала об одном – он уезжает и поднимется сейчас, чтобы попрощаться, а я убегу туда – в тёмную дверь кабинета.
И вот я бросилась в темноту. Он быстро меня догнал, схватил, но тут же отпустил и очень осторожно поцеловал руку. Потом пошёл проститься с Костей.
Дверь захлопнулась. Я села в свою „карету“, Коля схватил пистолет…»
Дети возобновили игру, а их отец сделал первые шаги навстречу року.
Жизнь Есенина была насыщена многочисленными встречами от самых низов Руси до самых верхов молодого Советского государства. Сергей Александрович знал всех современных ему поэтов и многих писателей. От последних до нас дошли воспоминания о поэте, к сожалению мало затрагивающие бытовую сторону жизни гения. В этом плане более интересны свидетельства женщин, связавших свою жизнь с Есениным.
Первой из таковых надо назвать А. Р. Изряднову, гражданскую жену Есенина. Их интимная связь была коротка, но высокие чувства к Есенину Анна Романовна сохраняла до конца своих дней. Дочь Сергея Александровича от его второго брака говорила о ней:
– Анна Романовна принадлежала к числу женщин, на чьей самоотверженности держится белый свет. Глядя на неё, простую и скромную, вечно погружённую в житейские заботы, можно было обмануться и не заметить, что она была в высокой степени наделена чувством юмора, обладала литературным вкусом. Всё связанное с Есениным было для неё свято, его поступков она не обсуждала и не осуждала. Долг окружающих по отношению к нему был ей совершенно ясен – оберегать.
К этой характеристике Изрядновой хочется добавить следующее. Поэт не баловал вниманием ни свою первую супругу, ни их сына. Но когда ему потребовалось уничтожить часть своего архива, он пришёл к ней – знал о её любви и преданности. И второе. Простая женщина, без тени притязания на какие-либо права к бывшему мужу, поняла главное: его беззащитность в житейском мире. И это, можно сказать, на заре его жизни[87].
