…Устинов был твёрдокаменным большевиком и имел связи в высших сферах власти: к нему захаживали два Николая – Бухарин и Осинский, не последние люди в советском государстве. И вот однажды, когда Есенин и его покровитель ужинали, заявились приятели Сергея – поэты Анатолий Мариенгоф, Вадим Шершеневич, Сандро Кусиков и художник Дид Ладо. Пришли со спиртом. После выпивки разговорились. Георгий Феофанович пожаловался на положение на фронте. В ответ Дид Ладо ляпнул:
– Большевикам накладут, слава богу!
Устинов молча встал из-за стола, вытащил револьвер и прицелился в пьяного художника.
– Сейчас я тебя прикончу! – страшно матерясь, заорал он.
Шершеневич и Кусиков попытались урезонить Устинова, но тот пригрозил:
– Будете защищать – и вас заодно!
Единственным, кто сообразил, как не допустить самосуда, оказался Есенин. Не обращая внимания на разошедшегося приятеля, он снял башмак и с показным негодованием бросился на Дида. Пока он лупил художника своим башмаком, Устинов несколько поостыл и ограничился тем, что спустил незадачливого оппонента с лестницы.
В миниатюре этот инцидент отражал трагедию и будни Гражданской войны, о которой Есенин писал:
Поэт сожалеет только о красных цветах, то есть о той части россиян, которые на фронтах Гражданской войны сражались под знамёнами пролетариата. Белые для него палачи. Это было политическое кредо Есенина в два первых года советской власти, и этому в немалой степени способствовало тогдашнее окружение поэта: Кузько, Гейман, Устинов, Герасимов, в некоторой степени Бухарин и Осинский. Собственные надежды на крестьянский рай, который обеспечат большевики, и общение с некоторыми из них, подвигли поэта на попытку приобщиться к партии победителей.
«Перед тем как написать „Небесного барабанщика“, – рассказывал Устинов, – Есенин несколько раз говорил о том, что он хочет войти в коммунистическую партию. И даже написал заявление, которое лежало у меня на столе несколько недель… Я понимал, что из Есенина, с его резкой индивидуальностью, чуждой какой бы то ни было дисциплины, никогда никакого партийца не выйдет. Да и ни к чему это было.
Только немного позднее, когда Н. Л. Мещеряков написал на оригинале „Небесного барабанщика“, предназначавшегося мною для напечатания в „Правде“: „Нескладная чепуха. Не пойдет. Н. М.“, – Есенин окончательно бросил мысль о вступлении в партию. Его самолюбие было ранено – первое доказательство того, что из него не вышло бы никакого партийца» (2, 367).
Что касается истории с «Небесным барабанщиком», то надо сказать, что эту вещь портят бессмыслицы, которые советские литературоведы относили к поэтическим гиперболам. Вот, например, выпад автора против белогвардейцев, которых он называет стадом горилл:
Но в поэме славилась Красная армия, и это обеспечило ей зелёную улицу в советской печати: не все издатели были такими принципиальными, как редактор главной газеты большевиков.
…Худо-бедно, но зиму москвичи выдержали, дождались весны. Потеплело, на тротуарах наледь, с крыш капает, кое-где большие лужи. Устинов и Есенин, как обычно, шли утром в «Центропечать» «послужить».
«Есенин был молчалив, – вспоминал Георгий Феофанович, – он о чём-то сосредоточенно думал.
– О чём это ты?
– Да вот, понимаешь ли, ассонанс… Никак не могу подобрать. Мне нужен ассонанс к слову „лопайте“.
Мы подходили к „Центропечати“. И как раз на той ледяной луже, которая образовалась от центропечатской водосточной трубы, Есенин поскользнулся и сел в эту лужу среди тротуара.
– Нашёл! – кричит он, сидя в ледяной мокроте и хохоча на всю Тверскую. – Нашёл!
И когда мы поднимались по лестнице в „Центропечати“, он мне продекламировал:
– Слушай, вот он – ассонанс, вернее – консонанс[30]:
Весной Есенин загулял. Устинов, упоминая об этом, обозначил его избранницу двумя буквами – В. Р. Девица захаживала в гостиницу, и однажды её застала там Зинаида Райх, приехавшая из Орла навестить мужа.
