3 февраля Райх родила сына. Рожала она в Доме матери и ребёнка. По телефону позвонила мужу и спросила, какое имя он хочет дать ребёнку. Сергей Александрович задумался – ему не хотелось давать сыну литературное имя. В конце концов изрёк: «Константин». И только после крещения спохватился:
– Чёрт побери, а ведь Бальмонта Константином зовут.
Посмотреть на сына Есенин не удосужился, и Райх ещё долго оставалась в Доме матери и ребёнка. К мужу она не вернулась, подавленная его полным безразличием к себе и их детям. По поводу чего современная исследовательница А. Марченко пишет: «Бросил! И когда бросил! Когда она без денег, без жилья, с грудным его сыном не просто бедствовала – пропадала. Когда на неё, ещё не оправившуюся после родов, обрушился целый каскад болезней – брюшной тиф, волчанка, сыпной тиф».
И всё это Райх простила мужу. Выходила и вырастила детей, воспитала их в уважении к памяти отца, у которого что-то шевельнулось в душе к концу жизни («Письмо к женщине»):
Маленький харьковский эпизод. На фотографиях 1919–1920 годов, времени во всех отношениях чрезвычайно трудного, Есенин имеет франтоватый вид. Фотографии не лгут – это подтверждает современник поэта Рюрик Ивнев:
– В те времена жизнь была тяжёлой для всех. На фоне этой нищеты роскошные костюмы и рассчитанный дендизм выглядели неуместными и абсурдными. Конечно, это, вероятно, было чисто наигранным, но он любил демонстрировать свои прекрасные костюмы, купленные бог знает где.
Но характер и внешний вид поэта не гармонировали с тем, как он частенько держался на людях. Поэт В. Т. Кириллов писал, что скандалы, которые постоянно устраивал Есенин, «как-то не вязались с обликом милого и задушевного человека»:
«Мне казалось, что они неспроста. Как-то летом, возвращаясь с Есениным из Дома печати, я заговорил с ним на эту тему. Есенин пристально поглядел на меня. Во взгляде его чувствовался скрытый смех и лукавство.
– Вот чудак! На одном таланте теперь далеко не уедешь. Скандал, особенно красивый скандал, помогает таланту».
А. Мариенгоф по этому же поводу говорил:
– Я не знаю, что чаще трансформировалось у Есенина: его жизнь переходила в стихи или стихи в жизнь. Его маска стала его подлинным лицом, а лицо стало маской.
…23 марта Есенин и Мариенгоф отбыли в Харьков. Дорога туда заняла восемь дней. Обосновались у старого приятеля Сергея Александровича Л. И. Повицкого, который жил в многодетной местной семье (шесть девушек). Днём Есенин и Мариенгоф гуляли по городу, хлопотали об издании сборника Сергея Александровича. По выражению Повицкого, «стихи были напечатаны на такой бумаге, что селёдки бы обиделись, если бы вздумали завёртывать их в такую бумагу».
В один из вечеров москвичи устроили в городском театре шутовское действо – торжественное объявление Велимира Хлебникова «председателем земного шара». Беспомощного поэта, почти паралитика, поворачивали во все стороны, заставляли произносить «церемониальные» фразы, которые тот с трудом повторял, и делали больного человека посмешищем в глазах ничего не понимавшей публики.
Поэты приехали в Харьков к Пасхе. Есенин решил порадовать гулявшую публику. В небольшом городском сквере он вскочил на скамейку и начал читать свои стихи. Слушали с интересом, пока он не приступил к «Ионии». Публика заволновалась. А когда поэт выкрикнул:
– раздались негодующие крики. Кто-то завопил:
– Бей богохульника!
Толпа стала грозно надвигаться на Есенина. Неожиданно появились матросы и поддержали «артиста»:
– Читай, товарищ, читай!
Как-то друзья забрели на окраину города, и Есенин воочию увидел то, о чём писал в поэме «Кобыльи корабли»:
Из подтаявшего снега оголились трупы замученных в местной «лубянке», которая стояла на краю глубокого оврага. В неё красные привозили мятежников, отловленных в степях Украины, и изувеченные трупы выбрасывали из окон узилища прямо в овраг.
