Внезапно вспыхнувшее пламя осветило угол письменного стола и стоявшую на нём неоконченную конёнковскую голову Есенина. Мгновение, и из грубого обрубка векового дерева, из морщин его коры на меня взглянуло лицо прежнего Серёжи. И, не в силах удержаться, я взглянул на него самого. Передо мной находились даже не братья, а два смутно похожих друг на друга чужих человека. Первый был ожившая материя, и на его губах играла улыбка пробуждающейся жизни. Судорога прикрывала улыбку второго. Огонь времянки вспыхнул снова, чтобы, дымясь, погаснуть совсем. По стенам поползли длинные чёрные тени. Скоро не стало и их. Разговор прервался. Есенин встал и, обхватив голову обеими руками, точно желая выжать из неё мучившие его мысли, сказал каким-то чужим, непохожим на свой голосом:
– Шумит, как в мельнице, сам не пойму. Пьян, что ли?»
Из последующих посещений поэта Бабенчиков заключил, что не всё гладко в «царстве» Есенина: «С Дункан, как я имел возможность не раз убедиться, он бывал резок. Говорил о ней в раздражённом тоне, зло, колюче:
– Пристала. Липнет, как патока.
И вдруг тут же, неожиданно, наперекор сказанному вставлял:
– А знаешь, она баба добрая. Чудная только какая-то. Не пойму её».
Это была любовь-ненависть. Доходило до диких случаев. Как-то Айседора подарила Есенину золотые часы – предмет его давнего желания. Сергей Александрович радовался подарку, как ребёнок.
– Посмотрим, – говорил он, вытаскивая часы из карманчика, – который теперь час? – И удовлетворившись, с треском захлопывал крышку, а потом, закусив губу и запустив ноготь под заднюю крышку, приоткрывал её, шутливо шепча: – А тут кто?[50]
«А через несколько дней, – вспоминал И. И. Шнейдер, – возвратившись домой из Наркомпроса, я вошёл в комнату Дункан в ту секунду, когда на моих глазах эти часы, вспыхнули золотом, с треском разбились на части. Айседора, побледневшая и сразу осунувшаяся, печально смотрела на остатки часов и свою фотографию, выскочившую из укатившегося золотого кружка.
Есенин никак не мог успокоиться, озираясь вокруг и крутясь на месте. На этот раз и мой приход не подействовал. Я пронёс его в ванную, опустил перед умывальником и, нагнув ему голову, открыл душ. Потом хорошенько вытер ему голову и, отбросив полотенце, увидел улыбающееся лицо и совсем синие, но ничуть не смущённые глаза.
– Вот какая чертовщина… – сказал он, расчёсывая пальцами волосы, – как скверно вышло… А где Изадора?
Мы вошли к ней. Она сидела в прежней позе, остановив взгляд на белом циферблате, докатившемся до её ног. Неподалёку лежала и её фотография. Есенин рванулся вперёд, поднял карточку и приник к Айседоре. Она опустила руку на его голову с ещё влажными волосами.
– Холодной водой? – Она подняла на меня испуганные глаза. – Он не простудится?
Ни он, ни она не смогли вспомнить и рассказать мне, с чего началась и чем была вызвана вспышка Есенина».
Женитьба Сергея Александровича на Дункан вызывала зависть у многих его «друзей». Ещё бы! Мировая знаменитость. Почти миллионерша. Живёт во дворце. В стране голод (1922 год), а её снабжение идёт прямо из Кремля. Вина – море разливное. И всё это ему – пьянчужке и скандалисту.
Есенина открыто травили. Подарок Айседоры называли «обручальным», «аристократическим», вызывающим нехорошие чувства в стране, отринувшей власть буржуев и дворян. Довели поэта до того, что как-то ночью, после того как «друзья» покинули апартаменты Дункан, Сергей Александрович зашёл к жене и вернул ей часы. Узнав, в чём дело, Айседора дала ему свою фотографию на паспорт и пояснила:
– Не часы. Изадору. Снимок Изадоры!
То есть главное в подарке её фотокарточка. Есенину понравилось объяснение жены. Взял подарок опять. Но «шутки» и подначки продолжались, и он решительно разрубил этот гордиев узел.
Но осадок от этой истории остался. Бурная страсть, вызванная Дункан, начала умаляться уже на семнадцатый день знакомства Есенина с Айседорой. 19 ноября он писал А. Б. Мариенгофу и Г. Р. Колобову (сразу двоим!): «Дункан меня заездила до того, что я стал походить на изнасилованного» (6, 128).
В начале 1922 года при случайной встрече с писательницей Е. Я. Стырской Сергей Александрович исповедался ей. Удивлённая подавленным видом поэта, Елизавета Яковлевна спросила:
– Что с тобой, Сергей, любовь, страдания, безумие?
Есенин исподлобья посмотрел на Стырскую и заговорил, запинаясь и тяжело вздыхая:
– Не знаю. Ничего похожего с тем, что было в моей жизни до сих пор. Айседора имеет надо мной дьявольскую власть. Когда я ухожу, то думаю, что никогда больше не вернусь, а назавтра или послезавтра я возвращаюсь. Мне часто кажется, что я её ненавижу. И всё-таки я к ней возвращаюсь. Я ко всем холоден! Она стара… ну, если уж… Но мне интересно жить с ней, и мне это нравится… Знаешь, она иногда совсем молодая, совсем молодая. Она удовлетворяет меня и любит и живёт по-молодому. После неё молодые мне кажутся скучными – ты не поверишь.
– Почему же ты тогда от неё убегаешь?
– Не знаю. Не нахожу ответа. Иногда мне хочется разнести всё в Балашовском особняке, камня на камне не оставить. И её в пыль! (6, 509).
