По вызову явились четыре полицейских и увели Есенина в отделение. Поэту грозила высылка из Франции. У знакомого врача Дункан получила справку о том, что её муж страдает психическим заболеванием и нуждается в лечении. Так Сергей Александрович оказался в частной психиатрической лечебнице «Мезон де Санте». В ней он провёл три дня и был выписан, будучи признан психически здоровым.
В начале июля Есенин повздорил с французским полицейским, после чего получил предписание в двадцать четыре часа оставить пределы страны.
Неудивительно, что ни один европейский писатель не пошёл на контакт с советским поэтом, овеянным «славой», созданной ему западной прессой. Есенин оказался в духовной изоляции и с тоской писал А. Мариенгофу: «Господи! даже повеситься можно от такого одиночества».
За границей не раз отмечались попытки Есенина к самоубийству. Характерна в этом плане страсть поэта бить зеркала. Психоаналитики говорят по этому поводу, что разрушение зеркал является одним из проявлений стремления к самоуничтожению: сначала человек уничтожает своё изображение, а позднее – себя. Дункан говорила по этому поводу:
– Я совершила ужасную ошибку, вывезя Есенина из России. Он не может жить вне России.
Пребывание поэта на Западе отмечено постоянным пьянством и многими происшествиями, которые не украшают его биографию. Тем не менее он работал. За рубежом Есенин создал сборник «Стихи скандалиста». В нём было помещено четыре новых стихотворения из цикла «Москва кабацкая»: «Да! Теперь решено. Без возврата…», «Снова пьют здесь, дерутся и плачут…», «Сыпь гармоника! Скука… Скука…», «Пой же, пой. На проклятой гитаре…». По мнению некоторых исследователей творчества поэта, два последних стихотворения посвящены отношениям Сергея Александровича с Дункан:
Тот же мотив – любовь-ненависть – и в стихотворении «Пой же, пой…»:
Окончательно порвать эту мучительную связь поэту помогла другая женщина – Галина Бениславская.
…За границей Есенин написал поэму «Страна негодяев» и десяток стихотворений, в каждом из которых Москва, Россия и деревня – как земля обетованная: «Я московский озорной гуляка», «Я люблю этот город вязевый…», «Снова пьют здесь, дерутся и плачут…». А главное, поэт другими глазами взглянул на свою страну.
«Я люблю тебя навсегда». 3 августа 1923 года Есенин и Дункан были уже в Москве. Из долгого турне они вернулись чуждыми друг другу, оба измотанные и больные. Ирма Дункан, приёмная дочь Изадоры, писала позднее о её «ребёнке»: «Предмет её заботы спустился по ступенькам, он был явно не в себе, то ли под впечатлением эмоционального влияния того, что он вернулся в Россию, то ли сказывалась бесконечная водка, которую он вливал в себя с того момента, как поезд пересёк границу. В припадке ярости он успел разбить оконное стекло в купе».
С вокзала супруги поехали на Пречистенку, а через день-два – в подмосковное Литвиново, где отдыхали дети школы Дункан. Несколько дней, проведённые Есениным и Айседорой на лоне природы, были последними счастливыми днями в их совместной жизни. И. И. Шнейдер вспоминал:
«Дункан, как заворожённая, смотрела расширившимися, счастливыми глазами на этих загорелых эльфов, окруживших её в ночном лесу Подмосковья.
Как было хорошо идти всем вместе до Литвинова, войти в просторный дом, убранный пахучими берёзовыми лозами, сесть за стол, украшенный гирляндами полевых цветов, сплетёнными детьми. Как хорошо было утром, когда мы не дали долго спать Айседоре и Есенину: потащили их в парк.
Взволнованно смотрела Айседора на танцующих детей, подетски радовался их успехам Есенин, хлопая руками по коленкам и заливаясь удивлённым смехом.
В Литвинове мы прожили несколько дней. Есенин и Дункан рассказывали о своей поездке. Иногда, вспоминая что-то, взглянув друг на друга, начинали безудержно хохотать.
Когда рассказывали о первом посещении берлинского Дома искусств в „Кафе Леон“, Айседора вдруг, восторженно глядя на Есенина, воскликнула:
– Он коммунист!
Есенин усмехнулся:
– Даже больше…
– Что? – переспросил я.
