— После монотонного и неинтересного чтения Мариенгофом своей пьесы, — начал он осипшим от волнения голосом, — я… меня трясло, когда я слушал есенинское чтение… в особенности монолог Хлопуши… да и пугачевские тоже. Правильно сказала Бабанова — это поворот в поэзии и в драматургии… Я знаю, что после моего выступления последуют оргвыводы и мне придется уйти из театра. — Все загудели. — Да-да! И все вы это прекрасно знаете! Так вот, я только хочу сказать вам, уважаемый Всеволод Эмильевич! Здесь, — указал он пальцем на есенинскую пьесу, лежащую перед Мейерхольдом, — ваша биомеханика не пройдет. Здесь, как я понял, вернее, почувствовал нерв трагедии, ее суть — в напряженном, постоянном конфликте внутри человеческой души… В постоянных мучениях личности, которая одно целое с природой, с окружающим миром. А ваша театральная система, уважаемый Всеволод Эмильевич, — голос Жарова уже окреп, и он гневно бросал обвинения Мейерхольду, — она просто противопоказана человеческой природе! Вы находите решение, понятное вам одному, и подгоняете под него актеров, превращая их в бездумных, бездушных кукол… и что ужаснее всего, чувствуете себя непогрешимым!
— Может, хватит? Ты с ума сошел! — раздались голоса. — Да как ты смеешь такое говорить!
— Успокойтесь! — Жаров победно улыбнулся. — Эх, вы, все говорят, нет правды на земле, но правды нет и выше. Не такие вы розенкранцы и гильденстерны. — Он отчаянно махнул рукой и вышел из зала, хлопнув дверью.
Выступление Жарова произвело на всех впечатление, подобное монологу есенинского Хлопуши.
Ошарашенный Мейерхольд в наступившей тишине не к месту позвонил в колокольчик:
— Кто еще разделяет мнение ушедшего товарища?
— Гусь свинье не товарищ, — сострил Гарин, желая разрядить гнетущую обстановку.
— Вот он и улетел! — грустно сказал Есенин и встал. — Я понимаю, я читал свою пьесу в конкурсном порядке, когда к постановке предполагаются и другие авторы, — он покосился на Мариенгофа. — Просто Всеволод сказал, что почувствовал какую-то близость «Пугачева» с пушкинскими «Маленькими трагедиями». Ему видней. Я знаю, в театре главную роль отводят, — глянул он вскользь на Райх, — действию, в ущерб слову. А я полагаю, что словам должна быть отведена в театре главная роль. И я не желаю унижать словесное искусство. Мне, как поэту, неприятна подчиненная роль слова в вашем театре. Эта моя пьеса — произведение лирическое, и в ней одна только любовь, — опять глянул Есенин на Райх, — любовь к Родине, к России! И если вы считаете «Пугачева» не сценичным, то я как автор заявляю: переделывать свою пьесу не намерен. Пусть театр Мейерхольда, если он пожелает ставить «Пугачева», перестроится так, чтобы мою пьесу могли увидеть зрители в том виде, как она есть! Все! — Он взял рукопись и направился к двери. Проходя мимо артиста Гарина, он сильно хлопнул его по плечу: — Я тоже улетаю! Адью!
Все, помимо своей воли, дружно зааплодировали вслед великому поэту!
Когда Есенин, не торопясь, уже шагал по любимому Тверскому бульвару, его догнала Бабанова с подругой, тоже актрисой.
— Сергей Александрович, постойте!
Есенин обернулся.
— Ой! Еле догнали вас! Простите! Вот, познакомьтесь, моя подруга… тоже актриса… тоже была на вашей читке.
— Очень приятно! Есенин, — поцеловал он протянутую руку.
— Августа Миклашевская, можно просто Гутя!
— Вы тоже у Мейерхольда играете?
— Нет, я у Таирова… вон там, — кивнула она в сторону виднеющегося сквозь деревья фасада Камерного театра.
— «Играете» — громко сказано… У нас играет только Райх… — тяжело вздохнула Бабанова.
— А у нас Алиса Коонен! — также вздохнула Миклашевская.
И они дружно засмеялись.
— Ну, сравнила… Коонен хоть актриса! А наша… ой, — и Бабанова прикрыла ладонью рот. — Простите, Сергей Александрович! Забыла, что Райх была вашей женой.
— Ничего-ничего, — успокоил Есенин девушку. — Бог с ней! Всеволод сам виноват, избаловал… Царица… в собственном салоне и театре. А вы, значит, у Таирова… Постойте! Я же видел у него «Принцессу Брамбиллу». Это не вы играли?
Миклашевская смущенно кивнула головой.
— Надо же! Не узнал! В жизни вы другая!
— Ну, там же грим, костюмы, — извинялась Гутя.
— Бабановой моя пьеса понравилась, я слышал… А вам? — лукаво улыбнулся Есенин.
Но Миклашевская только посмотрела на него благодарным взглядом.
— Да она, как услышала, что вы у нас в театре будете читать, примчалась как оглашенная! — ответила за подругу Бабанова. — Вы же видели, как вас принимали!
— Не все, только вы да этот… который «улетел», как его…
— Жаров, — подсказала Бабанова.
— Уважаю таких! Не знаю, какой он артист, но мужик смелый! — вздохнула с сожалением Миклашевская.
— Да, наш Всеволод Эмильевич любит только лесть, только тех, кто во всем ему поддакивает… Как Гарин! А в зале у нас, если честно, даже на премьерах — пол-зала, студенты да приглашенные! Провалы за провалами! И знаете, Сергей Александрович, это хорошо, что «Пугачева» не будет Мейерхольд ставить… Ой! — спохватилась она, что сболтнула лишнее. — Простите! Но это уже все знают. Будет «Мистерия-буфф» Маяковского.
Гутя дала подруге легкий подзатыльник.
