— Браво, Мора! Мерси! Viva la France! — воскликнула Айседора, направляясь за ним и держа под руку Есенина.
— Элис-Айленд! Что это значит? — спросил Есенин, когда наутро, в сопровождении гвардейцев, их привели в таможенный офис.
— «Остров слез»! Yes! Так прозвали в народе, — с грустью объяснила мужу Дункан.
— Вот тебе и свобода с факелом! — хохотнул Есенин, наблюдая, как роются в их багаже и тщательно проверяют все вплоть до белья. — Как в кутузке у нас, всего обшарили! Изадора, тебя тоже лапали? — показал он жестами.
— Yes! Мне стыдно за мою страну! Боги могут смеяться! Айседора Дункан, которой мир обязан созданием нового искусства танца, зачислена в опаснейшие иммигранты! Мой бог!!! — закрыла она лицо руками.
— А ты говорила. Бога нет! — пожалел ее Есенин, ласково погладив по голове.
— Ветлугин, глянь, это же Миргород, как у Гоголя! — прыснул от смеха Есенин, подняв глаза на вошедшего чиновника. — «Сейчас прибежит свинья, схватит бумагу, и мы спасены!..»
— Никакая свинья не спасет, мистер Езенин! — невозмутимо произнес чиновник на русском языке. — Подойдите к столу и отвечайте на вопросы!
Есенин растерялся от неожиданности и с опаской подошел к столу, ошеломленный чистой русской речью этого американца.
— В Бога верите? — задал он вопрос, уставив в Есенина немигающий взгляд. Есенин с надеждой оглянулся на Ветлугина.
Тот утвердительно закивал головой.
— Да! Да! — ответил Есенин.
— Какую власть признаете?
— Дело в том, что я поэт, — начал сбивчиво объяснять Есенин, — в политике ничего не смыслю, да, по большому счету, она мне не нужна… совсем не нужна…
— Как так? Отвечайте по существу! — прервал его чиновник.
— Ну, в общем… как ее, — пытался найти правильный ответ Есенин, — народную власть признаю. Я всегда за народ! — добавил он уверенно.
Чиновник недоверчиво покачал головой:
— Повторяйте за мной слова клятвы: «Именем господа нашего Иисуса Христа обещаю говорить чистую правду и не делать никому зла!»
— «…и не делать никому зла!» — слово в слово повторил за ним Есенин.
— Обещаю ни в каких политических делах не принимать участия! — продолжал чиновник.
— Обещаю! — коротко сказал Есенин.
— Повторите слово в слово, — строго потребовал чиновник.
— «Обещаю ни в каких политических делах не участвовать», — поспешил исправиться Есенин.
— Под сим распишитесь! — А когда Есенин расписался, протянул ему еще одну бумагу:
— А вот тут распишитесь, что не будете петь «Интернационал».
— Не буду петь «Интернационал», — повторил Есенин и расписался.
Айседора облегченно вздохнула, когда Есенина отпустили и он, вытирая выступивший на лбу пот, уселся на скамью.
Вслед за Есениным подписку дала Айседора. Проделала она это с таким высокомерным презрением, что даже видавший виды чиновник смутился.
— Мистер чиновник, я не люблю Россию! — начал Ветлугин, когда очередь дошла до него. — Я бесконечно равнодушен к судьбе моих родных, у меня нет друзей, есть только собутыльники! Шучу! — прохихикал он.
— Здесь не место для шуток, мистер Ветлугин, — грубо оборвал его чиновник.
— Простите, я забыл, что это Элис-Айленд! — скорчил он плачущую физиономию.
— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Баба с факелом! Символ Свободы! Твою мать! — хохотал Есенин, когда они покинули таможенный офис и на выходе их встретила шумная толпа.
— А свинья все-таки нас спасла… Мы свободны! — ликовал Ветлугин и хвалил Есенина: — Ты все хорошо говорил, Сергей! Молодец!
— Мне никогда не приходило в голову, что здесь люди могут задавать такие нелепые вопросы! — оправдывалась Дункан за всю Америку.
Когда чемоданы были погружены и все трое уселись в открытый лимузин, Есенин неожиданно встал и, подняв руки в знак приветствия, прокричал в толпу, лучезарно улыбаясь:
— My love, America!
Как всякий народ, американцы тоже любили, когда иностранцы старались говорить по-английски. Толпа ответила Есенину восторженными возгласами и аплодисментами: «O! Браво, Езенин! You speak English! It’s wonderful!»
Айседора с обожанием смотрела на мужа, радуясь его успеху.
Банкет, устроенный друзьями Дункан в ресторане роскошного нью-йоркского отеля «Уолдорф Астория», где поселились Есенины-Дункан, удался на славу. Импресарио Сол Юрок стоя произнес длинный тост, больше смахивающий на политическую декларацию:
— В завершение хочу сказать, что некорректное поведение властей по отношению к этой паре (он повернулся в сторону сидящих рядом Есенина и Дункан) вызвало большой общественный резонанс! Возмущенные американцы выражают протест на страницах прессы. И это обстоятельство сослужит хорошую службу Айседоре: подобные газетные публикации лишь усиливают интерес зрителей к ее гастролям. Все билеты на ее первое выступление в Карнеги-холл распроданы. За Айседору Дункан! За искусство нашей великой соотечественницы!
Все выпили. Пока гости закусывали, Есенин, чтобы хоть как-то обратить на себя внимание, вполголоса заговорил с сидящим рядом переводчиком и издателем Ярмолинским:
— Между прочим… в Берлине дрались за право издавать мои стихи!..
— Да неужели? И кто? — с набитым ртом спросил Ярмолинский. — Издатели?
