«Вот именно! — восклицал я сразу же после этого эпиграфа. — Снятой долг ученых — сделать это! Я не ученый, всего лишь студент, будущий агроном, но все-таки я беру на себя смелость в этой маленькой работе на примере моего родного колхоза доказать всю несостоятельность, косность учения о травополье».
И далее на семидесяти рукописных страницах я доказывал безапелляционно, сурово, красноречиво.
Дипломную работу я защитил с отличием, она была признана лучшей студенческой работой по полеводству за последние годы.
Доцент выступил на моей защите и держал речь на сорок пять минут, в основном о своей докторской диссертации, попутно о моей работе.
Мало того, доцент выступил со статьей в областной газете, в основном о своей докторской диссертации, попутно о моей дипломной работе.
В редакции в то время оздоровляли сельхозотдел. Редактор, читая статью доцента, случайно заинтересовался моей персоной, позвонил ему. Доцент обрисовал меня в самых лучших красках.
И вот вдруг в институтском коридоре меня встречает маленький Магомед, мой односельчанин, тот, с которым мы когда-то лозунги писали на стенах саклей в честь выборов. Он учился курсом ниже меня, на винодельческом отделении, был кем-то в комитете комсомола.
Встречает он меня в коридоре и говорит:
— К нам сейчас в комитет комсомола из редакции звонили, просили тебя разыскать и говорят, чтобы ты обязательно пришел к редактору.
Магомед назвал фамилию редактора газеты.
— Ты, наверно, перепутал, — сказал я.
В нашу областную комсомольскую газету я пописывал частенько, был знаком и с ее редактором, а о партийной газете я и не мечтал.
— Нет, — говорит Магомед, — ничего я не перепутал.
Я пожал плечами. Делать было нечего. Поехал в редакцию. Робко осведомился у белокурой маленькой секретарши, у себя ли редактор.
Она кивнула головой и продолжала заклеивать конверты, огромной кучей лежавшие на столе.
Я постучался в мягкую, обитую коричневым дерматином дверь. Вошел. Представился, смущенно краснея.
— Да, да, я вас приглашал, — сказал редактор, — вы писали когда-нибудь в газету?
— В вашу нет, — отвечал я.
— А вообще в другие?
— В национальную нашу писал, в комсомольскую писал.
— У-гу, — промычал редактор одобрительно. — Принесите что-нибудь опубликованное.
— Сейчас? Сегодня?
— Успеете до четырех, можно сегодня.
Через час я был уже снова в редакторском кабинете.
Редактор мельком просмотрел мои вырезки, одну заметку прочел до половины.
— Ну что ж, слог у вас есть, сельское хозяйство знаете, человек вы молодой. Думайте.
— О чем? — смутился я.
— Как о чем? Согласны поступить на работу в редакцию?
— Но у меня же направление в колхоз…
— Это мы уладим, — вздохнул редактор, — литработником в сельхозотдел, работа ответственная.
— Да, — выпалил я неожиданно для себя, — да, я согласен!
— Еще экзамены сдаете?
— Завтра последний.
— Ну, ни пуха ни пера! Желаю сдать его на отлично! Только у нас одно условие: к работе приступаете сразу же послезавтра. У нас все в отпуску, ждать не можем. Согласны?
— Да, да!
Так я стал газетчиком нежданно-негаданно.
Через неделю редактор вызвал меня к себе.
— Вы знаете, что существует такой порядок — вновь поступившие принимаются с испытательным сроком, — многозначительно сказал редактор.
Теперь я понимаю, что он сказал это, чтобы постращать, только так, для виду. Но тогда, после этой его фразы, я испугался не на шутку.
«Значит, месяц испытательный срок. Не выдержу — прогонят. Какой это будет позор. Ведь все уже знают, что я работаю в редакции!» — пронеслось в моей голове.
— Так вот… м-м-м-ы… что я хотел сказать? Ах, да, так вот. Неплохо бы вам выступить с большой, значительной статьей. О травополье, к примеру, тема эта сейчас весьма актуальная. На примере родного колхоза. Материал у вас есть, вам и ездить не надо никуда. Даю три дня отпуск, идите домой, сидите и пишите. Понятно?
— Понятно, — пробормотал я.
— О том, как ликвидируются последствия травополья в вашем колхозе. Понятно? На ярких, убедительных примерах, живо, образно. Понятно? Подвал. Понятно?
Три дня и три ночи почти не выходил я из своей комнаты. Я писал эту статью с таким рвением, таким азартом, словно на карту была поставлена вся моя жизнь.
Ах, как цветисто, как кучеряво и проблемно я написал эту статью! Восемь раз переписывал. Но зато уже статья моя целую неделю висела на доске лучших материалов. Ее заметили и оценили в вышестоящей организации. Редактор сиял при виде меня, все поздравляли, похлопывали дружелюбно меня по плечу, говорили:
— Далеко, брат, пойдешь! У тебя мертвая хватка!
Все поздравляли меня, только мой темный отец не понял статьи.
Через старшего брата, который приехал в город достать холодильник, отец передал мне: «Скажи ему, что если он мне попадется, сниму с него штаны и выпорю, как в детстве, чтобы не врал на стариков!»
Статейка моя начиналась с трогательного описания того, как сидят старики на годекане и хвалят то, что клевер и люцерну перепахали.
