Сегодня Верка давала по телевидению интервью. Прическу изготовила, уши не торчат, сидит на стульчике, и ее толстых коротких ног не видно. Глазищи – тут ничего не скажешь, всегда были огромные – подвела, смотрит смущенно, но с затаенной гордостью.
Телевизионщик за кадром как бы вместе со зрителем любуется благополучным семейством и задает, конечно, заранее оговоренные вопросы.
– Вера, сколько лет вы провели в большом спорте?
– На Олимпиадах я не выступала. – Вера смотрела прямо в камеру. – Так что в большом спорте не жила. Вы меня извините, – она перевела взгляд на телевизионщика. – В спорте время не проводят, там работают, сражаются, живут, рождаются и умирают. Время проводят у телевизора.
Корреспондент натужно pассмеялся, а Майя сказала:
– Показушница и стерва!
– Вы мастер спорта международного класса…
– Но не чемпионка, – непринужденно перебила Вера. – А последний шаг, он трудный самый. Прибедняться не буду, работала в спорте честно восемь лет, что могла, выиграла.
– Всего восемь лет?
– С шестнадцати до двадцати четырех я, как мы выражаемся, пахала каждый день, а иногда по два раза в день. А начала заниматься спортом с детства, занимаюсь и сейчас.
– Сейчас вам двадцать девять, вы закончили институт, родили двух детей, как вам удалось?
Вера расхохоталась, мизинчиком манерно протерла уголки глаз.
– Вы, журналисты, смешные. Время в спорте «провела», в жизни «удалось». Сейчас смеюсь, было время – рыдала. Сейчас кому-то будет легче, приняты решения, которые помогут бывшим чемпионам найти свое место в жизни. А недавно… Диплом? Признаюсь, и шпаргалила, и за просто так «уды» ставили, потом наверстывала, там залатаешь, здесь расползется. Терпела, так у меня ведь школа.
– Не понял, какая школа?
– От вас умереть можно! – Вера всплеснула руками. – Я же сказала, восемь лет каждый день в поту, через «не могу», и сил нет ни капелюшечки. Да я, считайте, за восемь лет три академии жизни кончила.
– Самый счастливый и самый тяжелый день вашей жизни?
– Счастливый? – она указала на сына. – Когда Кольку родила. Тяжелых много, не упомнишь. Из спорта уходила трудно, плакала, муж меня словно больную выхаживал.
Муж на экране вытирал пот, закрывал пятерней идиотскую улыбку.
– Два сапога – пара! – Майя легко поднялась из кресла. – Слаще морковки в жизни ничего не кушали! – Она отвернулась от телевизора.
– В спорте много жестокости и несправедливости, так и в повседневной жизни всего хватает. В спорте все сконцентрировано, сжато, быстрее, гуще. Награждают, так орденом, бьют, так по голове.
– После таких слов спортом заниматься не хочется.
– Не хочется – не занимайтесь, никто не заставляет, но кто увлекся и перешагнул определенный уровень, живет в спорте не потому, что нравится или не нравится, просто он вне спорта жить не может.
В номер без стука вошел Артеменко.
– Что вы пожелаете молодым людям, которые сейчас находятся на пороге большого спорта?
Майя выключила телевизор, подошла к Артеменко, провела ладонью по идеально выбритой щеке. Он задержал ее ладонь, поцеловал.
– Что мы с тобой поделить не можем? – Майя заглянула ему в глаза. – Давай жить дружно.
– Зарегистрируемся, я обменяю наши квартиры на одну! – Он смотрел на нее с мальчишеской восторженностью. – Ну, старше я тебя на несколько лет…
– Ты меня любишь? – Майя обняла его, прижалась к груди, словно ребенок.
– Ты знаешь, люблю.
– Потому что я тебя гоню и мучаю. – Майя отошла, достала из сумки флакон, подушилась. – Как только я стану нормальной бабой, ты начнешь меня третировать, разгонишь моих мужиков, заставишь сидеть дома, а сам, старый котяра, начнешь лазить по крышам.
– Мне не тридцать, не сорок, даже уже не пятьдесят, – возразил Артеменко, опустился в кресло, ссутулился, его молодцеватая подтянутость пропала, он враз постарел. – Ты Толика не видела?
– Как и ты, вчера. А зачем он тебе?
– Майя, ты знаешь, у меня есть деньги. А ты не задумывалась, откуда они у меня?
– Не задумывалась, знаю, что наворовал.
Артеменко поморщился, вынул из кармана фляжку, сделал глоток.
– Можно сказать и так. Ты знаешь, что таких, как я, время от времени сажают?
– Сейчас – так каждый день. – Майе стало его жалко, она даже удивилась своему чувству, сдерживаться не стала, погладила Артеменко по волосам. – Я не хочу тебя обидеть. И вообще, знай: я отношусь к тебе значительно лучше, чем кажется. К тебе, а не к твоим деньгам.
Он поднял голову и долго смотрел Майе в лицо, казалось, изучает, даже ощупывает.
– Спасибо. – Артеменко поднялся, сверкнул вставными зубами, которые невозможно было отличить от настоящих. – Тогда еще поборемся. Антей прикоснулся к земле.
– Ты великолепен! – искренне воскликнула Майя, вспомнила Веркиного мужа, от которого даже через телевизор пахло несвежим бельем и щами. – Тебе не дашь больше сорока. Идем обедать, сейчас пять, они только открыли лавочку.
Два месяца назад Артеменко вышел из «Националя» с приятелем, и тот, указав на высокого парня в нейлоновой куртке, который стоял на улице Горького и кого-то ждал, спросил:
– Как ты думаешь, кто этот молодой мужик?
