— Где ж мне, — он развел руками, — всех местных бродяжек знать-то!
— А зачем Гена к Дмитрию приходил?
— Сказал, должок с него пришел получить. А получил по лбу. Вот так!
Мне стало интересно, и, нисколько не кривя душой, твердо ему пообещала подобрать побитого Гену, если он встретится мне по пути в город.
Я была уже в машине, а Ефимыч все благодарил и нахваливал мою добрую душу.
Отъехав от последнего дачного штакетника, я, вместе с моей доброй душой, на протяжении нескольких сот метров была занята программированием внутреннего «автопилота» на обязательную остановку, когда мелькнет мимо фигура одинокого пешехода.
Любопытство, на мой взгляд, одна из самых положительных черт человеческой личности, и моя личность обладает ею в полной мере.
Связи между беззащитным бомжем и неприятностями семьи Филипповых я не усматривала, но любопытно было — что это задолжал ему Дмитрий такого, что заставило старого бедолагу на ночь глядя оказаться за тридевять земель от города, от своего теплого подвала, уютного и влажного коллектора теплотрассы, или где он там обитает этой зимою?
Удовлетворение любопытства должно было принести мне первую, так сказать, оперативную информацию по Дмитрию Филиппову — новому персонажу, всесторонне теперь меня интересующему. Являясь родственником Аркадия, да еще и участником его дел, об этом Вера высказалась недвусмысленно, он вполне мог оказаться держателем кассы, единоличным или совместно с двоюродной сестрой. За это предположение говорила и степень его посвященности в семейные тайны настолько, что ему было известно место тайника своего дядюшки и, судя по его полной невозмутимости при вскрытии кейса, он скорее всего был осведомлен о размерах суммы, в нем находящейся. В том, что это была не настоящая касса, а блеф, созданный заблаговременно и на всякий случай, я была теперь уверена.
Интересовал меня и недавний дачный квартирант, занявший место пропавшего Володи и ведущий себя настолько осторожно, что бдительный Ефимыч не смог увидеть его лица. Сторож предположил, что от Володи избавились ради этого квартиранта. Сменили одного на другого, причем поселен он был на даче чуть ли не в день смерти Аркадия и явно не для работы. Пренебрегал он ею, работой-то, плевать ему было на занесенные снегом дорожки и кухню, превращенную его стараниями в подобие помойки. Мне редко доводилось видеть столько грязной посуды в одном месте. И это не следы гулянки — свинствовал там один человек, причем свинствовал с хозяйским пренебрежением к порядку.
А дачка-то имеет вид вполне жилой! Старались поддерживали на ней, порядок до недавнего времени.
Не слишком ли много бомжей крутятся возле Филипповых? Пропавший или изгнанный Володя, побитый Гена да тот, на кладбище, получивший пинок за чересчур ретивое прощание с «братом по жизни»? Как смеялись родственнички, о нем рассказывая! И слишком много странностей набиралось в развертывающейся передо мной истории для того, чтобы не заподозрить в них существования некой внутренней взаимосвязи, мне пока неведомой. Неведомой от неосведомленности. И уж вообще чудно становилось при воспоминании о реакции Веры на вопрос об авторах ограбления. Топчусь я на месте, переминаюсь с ноги на ногу, с трудом выдергивая их из грязи, которой по колено, если не выше. Из грязи вязкой и по-зимнему холодной.
Человек на обочине появился, когда меня посетила мысль о возможном соучастии Дмитрия в ограблении. Или об единоличном в нем участии. Это произошло как раз на самом ухабистом участке дороги, когда машина самовольно вихлялась из стороны в сторону и прыгала по колдобинам, мешая спокойно думать. Скорость была невысока — жалею я свою «девяточку», не гроблю понапрасну, и остановиться сумела, не доезжая. Гена, освещенный фарами, замер, повернувшись ко мне, вгляделся в слепящий его свет, прикрывая рукой глаза. Переключив свет на ближний, я открыла ему дверь, но он не спешил — стоял соляным столбом.
— Тебе, дедок, может, в ноги поклониться? — прокричала я, высовываясь со своей стороны.
Он, хлопнув руками по бокам, заспешил, засеменил к машине и, пыхтя что-то благодарно-неразборчивое, влез наконец внутрь. Не успел он оказаться рядом, совсем еще с мороза, а я уже почувствовала нездоровый запашок, исходивший от него. Прелой кислятинкой от Гены потягивало. Что будет, когда согреется?
— Спасибо, девонька, — шепелявил он, шлепая замерзшими губами, — знать, не перевелась еще доброта на белом свете!
Я рванула машину с места, и нас так тряхнуло, что внутри у Гены что-то булькнуло. Он забормотал и мелко перекрестился несколько раз.
Пока мы не выехали на трассу, было не до разговоров — все внимание приходилось уделять дороге, но принюхиваться время от времени я умудрялась — ничего, можно было ожидать худшего.
Сознание присутствия в себе определенной доли человеколюбия греет душеньку, доставляет удовольствие, а за удовольствие надо платить. Обонять зловоние — не слишком дорого, к тому же обоняю я его не бескорыстно.
