А.М.Горький
Еще о "Карамазовщине"
Мой призыв к протесту против изображения "Бесов" и вообще романов Достоевского на сцене вызвал единодушный отклик со стороны господ литераторов, более или менее резко выразивших порицание мне. Один из сторонников Достоевского, господин Горнфельд, указал даже, что:
"Противники Горького перегнули палку в противоположную сторону: появились уже гаденькие слова о какой-то творимой им цензуре".
Слова действительно лишние н, на мой взгляд, весьма постыдные для тех, кто их придумал.
Но суть дела не в отношении ко мне лично того или другого лица,- это никому не интересно; суть в том, что все высказавшиеся против меня отрицают за обществом его право протестовать против тенденций и явлений, враждебных росту человечности в обществе.
Мнения, высказанные литераторами, слагаются предо мною так:
"Хотя Достоевский и реакционер; хотя он является одним из основоположников "зоологического национализма", который ныне душит нас; хотя он - хулитель Грановского. Белинского и враг вообще "Запада", трудами и духом которого мы живем по сей день; хотя он - ярый шовинист, антисемит, проповедник терпения и покорности, но, при всем этом, его художественный талант так велик, что покрывает все его прегрешения против справедливости, выработанной лучшими вождями человечества с таким мучительным трудом. И посему общество лишается права протеста против тенденций Достоевского да и вообще против всякого художника, какова бы ни была его проповедь".
Однако, когда в 1907 году театр Суворина поставил на сцене "Бесов", общество, в лице прогрессивной печати, протестовало против этой инсценировки, справедливо определив ее как прием политической борьбы.
Почему же то, что во грех Суворину,- Немировичу-Данченко во спасение? Почему общество может протестовать против ничтожной пьески "Контрабандисты", а против сильного и злого романа "Бесы" не может?
Почему ваш, господа, коллективный протест против моего мнения - не цензура, а мой призыв к протесту - призыв к цензуре?
Прошу понять, что я не себя защищаю,- я просто указываю, что общество имеет право протеста против проповеди того или иного художника,- имеет это право и пользовалось им.
Ваше отношение к вопросу мне неясно.
Возражения, брошенные мне, брошены под заголовком: "Горький против Достоевского", причем один литератор приписал мне намерения крайне свирепые. Он говорит, что если бы я был министром, то сжег бы Достоевского. Министром я не надеюсь быть, но все-таки считаю долгом моим заранее успокоить взволнованного писателя: если и буду, то не сожгу. Не сожгу, ибо русскую литературу люблю и ценю не менее почтенного литератора. Он очень громогласно объявил городу и миру о своем безграничном свободолюбии, но каждый раз, когда я слышу такие объявления, мне хочется спросить объявителя:
"А вы от чего желаете освободиться? Не от всех ли обязанностей человека и гражданина?"
Ибо русское понимание "последней свободы" почти всегда скрывает за собою стремление от деяния к созерцанию, от культуры - к дикости и варварству.
Горький не против Достоевского, а против того, чтобы романы Достоевского ставились на сцене.
Я убежден, что одно дело - читать книги Достоевского, другое - видеть образы его на сцене да еще в таком талантливом исполнении, как это умеют показать артисты Художественного театра.
В книгах для внимательного читателя ясны и реакционные тенденции Достоевского и все его противоречия, все те страшные натяжки, которых никому другому не простили бы.
Если тринадцатилетний мальчик Красавин говорит, что "глубоко постыдная черта, когда человек всем лезет на шею от радости", читатель вправе усомниться в бытии такого мальчика. Если мальчик заявляет: "Я их бью, а они меня обожают" и характеризует товарища: "Предался мне рабски, исполняет малейшие мои повеления, слушает меня как бога",- читатель видит, что это не мальчик, а Тамерлан или, по меньшей мере, околоточный надзиратель.
Когда четырнадцатилетняя девочка говорит: "Я хочу, чтоб меня кто-нибудь истерзал", "хочу зажечь дом", "хочу себя разрушить", "убью кого-нибудь",- читатель видит, что это правдоподобно, хотя и болезненно.
Но когда девочка эта рассказывает, как "жид четырехлетнему мальчику сначала все пальчики обрезал на обеих ручках, а потом распял на стене гвоздями", и добавляет: "Это хорошо. Я иногда думаю, что сама распяла. Он висит и стонет, а я сяду против него и буду ананасный компот есть",- здесь читатель видит, что девочку оклеветали: она не говорила, не могла сказать такой отвратительной гнусности. Тут, на горе наше, есть правда, но это правда Салтычихи, Аракчеева, тюремных смотрителей, а не правда четырнадцатилетней девочки.
И когда на вопрос этой оклеветанной девочки: "Правда ли, что жиды на пасху детей крадут и режут?" - благочестивый Алеша Карамазов отвечает: "Не знаю",- читатель понимает, что Алеша не мог так ответить; Алеша не может "не знать"; он - таков, каким написан,- просто не верит в эту позорную легенду, органически не может верить в нее, хотя и Карамазов.