— О, великий батыр! Мне просто не хватило людей и времени. Дай ещё пять — семь сотен джигитов, и я раздавлю этой гнойник, верну ясырь, и Аллах вновь смилостивится над нами.
— А не ты ли, смрадный пёс, всего восемь часов назад, похвалялся, что покосишь проклятых как траву? Что уже через два часа их головы будут висеть на копьях моих джигитов! И что случилось? Почему они живы? Я тебя спрашиваю? Где мой ясырь, где мои подарки?
— О, милостивый коджа! Твои нукеры были храбры и убили много неверных. Весь курган, за которым спрятались проклятые урус-шайтаны, «до небес» завален трупами. Смрад от поганых тел идет на многие вёрсты. Воронье тучами слетается терзать их бранные тела. Мы почти победили, но эти исчадия ада, как кроты обезумев от страха, закапались в землю и оттуда дьявольски часто и точно начали стрелять из неизвестного оружия. На расстоянии чуть дальше полета стрелы они убивают всех, кто движется в их направлении. Я сожалею… Нам временно пришлось отступить, чтобы перегруппироваться и послать за твоей милостью и подмогой.
— У-у-у, грязная черноухая собака! — высокородный вскинул голову. В его узких, как щели, заплывших глазах загорелся злобный огонек. — Презренный шакал! Ты, потерял всех моих воинов? Их, что? Перестреляли голодные, измученные бабы?
— Не думай так, о, справедливый! — холодок ужаса побежал по спине сотника. Спазмом стиснуло горло, защипало в глазах. Он понял, что доживает последние минуты. — Я потерял не ВСЕХ, твоих воинов! Как ты учил, о мудрый Огулбек, да прославиться твое имя во веке веков, я проявил военную хитрость. После нескольких успешных атак, в которых твои воины сражались как львы, и убивали проклятых урусов десятками, я определил расстояние, с которого можно безопасно наблюдать за ними. А затем, окружил место, с которого они уже не смогут выбраться. Сейчас они как загнанные, шелудивые псы: Побитые, измученные, истекают кровью, им просто некуда деваться. Через три дня, без еды, дети оспы начнут выть как голодные шакалы, через неделю — две, без воды они ослабнут, и выползут из своего укрепления. И тут, ослабевших, измученных мы раздавим голыми руками.
— О, Аллах! Терпеть насмешки ещё две недели? — мурза заметался по шатру, расшвыривая ногами валявшиеся на ковре золотисто-желтые подушки и пинками раздавая «гостинцы» охранникам. Он недовольно сорвал с козьего рога изогнутую саблю, подбежал к склонившему сотнику и, резко замахнувшись с плеча, снес ему голову. Презренно оттолкнул ногой задёргавшееся безголовое тело. Голова сотника качаном покатилась к ногам оробевших охранников…
— Саип! — Огулбек нервно засмеялся. Затем оборвал смех и хлопнул в ладоши. — Поднимай нукеров. Я лично поведу воинов и раздавлю этих гяуров как поганых блох.
— Скольким, прикажешь седлать коней, о великий?
— Поднимай всех! Всех, сколько есть!
— Батюшка — кормилец, будь отцом милостивым! — благоговейно, переминаясь с ноги на ногу, жаловались челобитчики воеводе на очередные проделки купца из Таганово.
— Пришла бяда великая! — густым басом сопел мужик в суконной однорядке, опоясанной замызганным кушаком. Он тяжело поклонился, едва держась на ногах, багровый, всклокоченный, со сбитой на сторону широкой бородищей.
— Пропадаем нонча! Хиреем! Купчишка Алешка Воронцов совсем не даёт жития добрым купцам на Москве. Озорует, творит беззаконие.
— Тьфу, нехристь, вор окаянный! — другой мужичок в исступлении распахнул рубаху, рванул её в клочья, обнажил крест… — Чтоб ему ни в дышло, ни в оглоблю!
— Чего лаетесь? — князь, боярин и воевода Борис Михайлович Прозоровский — в красном атласном кафтане, в бархатных малиновых штанах и синих, шитых по голенищу жемчугом, сафьяновых сапогах произнес недовольно, страшно выкатил глаза.
— Смилостивись! — один из ябедников ронял слезы в жидкую седую бороденку, поминутно кашлял и наклонялся. — Нет силушки терпеть обиду: Проклятый анчихрист усю улицу, за Арбатскими воротами, вусмерть перегородил. Теперяча тама нет ходу телегам, каретам, возкам. Одних безлошадных путников пропускают. Да и то в чистой, опрятной одежде. Как простому люду спокойно гулять, отдыхать, проходить на соседние улицы? Товар в лавках куплять?
— Афонька, про какие — сякие лавки сказываешь? — боярин зажал в кулак длинную курчавую бороду, закряхтел. — Кто, куда и за каким товаром собрался идти? Пошто вы мне голову к обедне морочите. Там, на этом Арбате, всю жизнь был гадюшник и большая свалка мусора. Неслучайно добрые люди такие места всегда стороной обходили. А сейчас! Любо дорого поглядеть — чистота, порядок. Мусора нет. Купец всё вычистил, облагородил. Расписные лотки вдоль красивого кованого забора разместил. Лавочки для отдыха поставил.
— Батюшка, — не сдавались проплаченные конкурентами ябедники. — Так он вместе с мусором слой бесценной московской землицы снял.
— Знающие люди сказывают, что он вор, христопродавец, вывез её втихушку из города.
