— От Сережи так и нет известий? — тихо спросила Ксения. — Беспокоишься за него?
Ольга сникла, о Сергее она знала лишь, что он где-то на Дону с Белой армией.
— Да, переживаю, потому что знаю — он не станет себя беречь, — Ольга махом опрокинула рюмку с настойкой. — Сергей — заблудившийся в веках рыцарь, и он, конечно, будет сражаться до конца. А ты, Ксюта, беспокоишься за Колю?
— Я боюсь за него! — кивнула Ксения. — Они с Сергеем оба рыцари, просто верят в разное, сражаются каждый за свою правду и умереть готовы каждый за свое, но суть у них одна и та же.
Ольга проводила глазами очередной отряд красноармейцев с ружьями, переходивших мост, и покачала головой:
— Что же это за правда такая, что у каждого она своя? Так не может быть, не должно, правда одна — безотносительная, абсолютная!
— И в чем она? — вздохнула Ксения.
Ольга горько улыбнулась:
— Вот этого я не знаю!
Потрескивало пламя в печи, за окнами разыгрывалась уже настоящая вьюга.
Ольга глотнула кофе, такой горький, что, казалось, горше этой желудевой пакости уж ничего не бывает, и поежилась — несмотря на печь, в комнате все равно было холодно.
Ксюта поправила сползшую с плеча сестры шаль:
— Все хочу спросить, Оленька, где твой крест?
— Отдала Сергею.
— Так надо купить тебе новый, — вскинулась Ксения, — хочешь, я завтра в церковь…
— Я больше не верю в это, — решительно прервала Ольга, — Этот ваш Бог… Кого и от чего он уберег?! Не верю в него. Кончено!
— Какие страшные слова, — ахнула Ксения, — Оленька, тебе не надо больше пить маминой наливки!
— Ты думаешь, я пьяная, Ксюта? — усмехнулась Ольга. — А я, может, трезвее многих! Вот ты меня винишь, что я зло с Колей обошлась, будто это невесть какое преступление! Подумаешь, один глупый поступок барышни-идиотки — не за того вышла! А люди вон похлеще ошибки совершают — раскачивают страну, бьются за какие-то свои истины и призрачную правду на проломленных черепах друг друга!
Ольга посмотрела в окно — снежные вихри, на пару шагов уж ничего не видно и не понятно, но на мосту все то же движение.
— Ну куда они все идут, идут? — с раздражением выпалила Ольга. — Какие-то просто духи снега, с ружьями…
В оконные рамы сильнее застучал ветер, тихонько затявкала во сне Нелли.
Старые часы пробили двенадцать раз.
— С новым годом, Оленька! — сказала Ксения.
Весной Ольга неожиданно встретила на улице Николая. Он похудел, коротко остриг свои роскошные волосы и был до краев полон лихой бедой.
— Что же, Леля, ты счастлива? — спросил Николай, буравя ее глазами.
— А ты, Коля? — через силу улыбнулась Ольга.
Николай молчал, только в глазах горели какие-то всполохи будущего несчастья, которое Ольга интуитивно почувствовала.
— А у меня все впереди, Лелька, — хрипло сказал Николай, — все только начинается, вот увидишь!
Он хотел сказать что-то еще, но махнул рукой, развернулся и ушел.
Ольга недоуменно смотрела ему вслед: о чем это он говорил?
Вскоре после встречи с Николаем, в начале июня, отец предложил Ольге и Ксении съездить в Павловск — проверить дачу.
Еще на подходе к дому Ольга поняла, что что-то не так — защемило сердце, заныла душа; а когда подошли ближе, стало ясно, что в их доме побывали непрошеные гости. Да ладно бы только побывали, но зачем искорежили, разрушили? Разбитые окна, переворошенные вещи, искалеченная (будто ее бросали об пол в порыве лютой злобы) мебель, выгоревшая веранда — словно бы здесь разгулялся Соловей-разбойник с отрядом поджигателей.
Велосипеды, чай на веранде, девичьи альбомы, старенькое расстроенное пианино — остались в другой жизни.
Отец с сестрами стояли посреди этого хаоса — жизнекрушения. Ксения плакала, а Ольга просто смотрела, закусив губы, словно каменная. Ей вдруг так явственно вспомнились те дни и ночи с Сережей в этом доме, красная осень, яблоки, вся страсть и нежность мира.
Было, ведь было. И все закатилось, как яблоко в траву.
Ксения обняла отца:
— Папа, мы все исправим, восстановим, потом…
Отец молча кивнул.
В этот же день вернулись в город.
Думали — вот скоро соберутся с силами, поедут в Павловск все вместе и наладят старое дачное житье-бытье, починят-оживят, но не успели.
В начале июля Ольгу арестовали.
Когда в квартиру вошли несколько красноармейцев, Ольга сначала даже не поняла, что это пришли за ней.
— Что вам нужно? — спросил Александр Михайлович.
Старший из незваных гостей, рыжеволосый мужчина в кожаной куртке, оглядел Ларичевых и остановил взгляд на Ольге:
— Вы — жена Николая Свешникова?
— Мы с Николаем давно не живем вместе, — пробормотала Ольга и вдруг замолчала, поняв, как нелепо звучит сейчас ее опровержение их с Николаем брака; фактически она все еще жена Николая, и вряд ли эти хмурые люди с маузерами в кобуре поверят во всю ее житейскую мелодраму.
— Ваш муж обвиняется в контрреволюционном заговоре, — сообщил чекист в кожаной куртке, — вы арестованы и отправитесь с нами, чтобы дать показания Чрезвычайной Комиссии. Но сначала мы произведем обыск у вас в квартире.
— Но Ольга не может отвечать за действия Николая, — ахнула Софья Петровна. — Тем более они давно разошлись!
